— Ждала, — сказала она.
— Можно войти?
— Да.
Квартира была обставлена хорошо — для советской квартиры очень хорошо. Мебель нормальная, ковёр на полу, на стене картина — не репродукция, настоящая, масло. Хрусталь в серванте. Женщина с деньгами — или с человеком, у которого были деньги.
Мы сели за стол на кухне. Она поставила чайник, не спрашивая.
— Вы по поводу Николая Ивановича, — сказала она.
— Да.
— Инфаркт — это неправда.
Она сказала это просто, без надрыва. Я смотрел на неё.
— Почему вы так думаете?
— Потому что я его знала пятнадцать лет. Он был крепкий. Гипертония у него была, да, но инфаркт — нет. Он умел беречься.
— Когда вы его видели последний раз?
— Позавчера вечером. — Она сжала руки на столе. — Он был взволнован. Сказал, что хочет поговорить с одним человеком. Я спросила с кем — не ответил. Сказал только: «Если что-то случится — ты ничего не знаешь». Я не поняла тогда. А потом…
Она замолчала. Чайник засвистел. Она встала, сделала чай механически, поставила передо мной кружку.
— С кем он мог хотеть поговорить? — спросил я.
— Не знаю точно. Но в последние месяцы он много говорил про Громова. Всегда нехорошо.
— Громова Валентина Сергеевича?
— Да. — Она посмотрела на меня. — Вы его знаете?
— Слышал.
— Николай Иванович боялся его. Я редко видела, чтобы он боялся людей. А Громова — боялся.
Я пил чай и думал. Людмила Кравцова — умная женщина. Она пять лет была рядом с директором крупного завода, видела, как он работает, с кем общается. Она знала больше, чем говорила сейчас — не потому что скрывала, а потому что не знала, можно ли доверять.
— Людмила, — сказал я. — Вы понимаете, что официально это дело закрыто?
— Понимаю.
— И что если я буду его копать — это неофициально. У меня нет инструментов, которые есть при нормальном расследовании.
— Понимаю и это.
— Тогда скажите мне одну вещь. — Я смотрел на неё прямо. — Были ли у Савченко какие-то финансовые документы, которые он хранил не на заводе? Дома, у вас, где угодно?
Она молчала долго. Я не торопил.
— У меня, — сказала она наконец. — Конверт. Он дал мне два месяца назад. Сказал: спрячь, не открывай, если всё будет нормально — он заберёт сам.
— Он ещё не забрал.
— Нет.
— Вы можете мне его показать?
Она встала, ушла в комнату. Вернулась через минуту с обычным канцелярским конвертом — заклеенным, без надписи.
Положила передо мной на стол.
Я смотрел на конверт. Брать его — значит войти в это дело по-настоящему. Не наблюдать с безопасного расстояния, а взять в руки что-то, что Громов, возможно, уже ищет.
Взял.
— Я должен буду его открыть, — сказал я.
— Открывайте.
Внутри были три листа. Я читал медленно — цифры, счета, даты. Бухгалтерский документ, составленный человеком, который понимал в бухгалтерии. Три счёта — два в местном отделении сберкассы, один в московском. Движение средств за два года. Суммы немаленькие. Против некоторых записей стояли инициалы — «Г. В. С.».
Громов Валентин Сергеевич.
Я сложил листы, убрал обратно в конверт. Людмила смотрела на меня.
— Это важно? — спросила она.
— Очень, — сказал я.
— Что теперь?
— Пока ничего. — Я убрал конверт в карман кителя. — Вы сделали правильно, что рассказали. Но пока — живёте как жили. Никому не говорите, что разговаривали со мной.
— Хорошо. — Она помолчала. — Вы найдёте?
Я встал, застегнул китель.
— Постараюсь.
Это было честно. Я не знал, что я найду и получится ли это доказать так, чтобы сработало. Но документы у меня в кармане — это уже что-то твёрдое.
На улице было холоднее, чем утром. Я шёл и думал.
Картина складывалась. Савченко и Громов — схема. Приписки, деньги мимо кассы, счёт на чужое имя. Савченко захотел выйти или пойти жаловаться — и перестал быть нужен. Вопрос в исполнителе: Громов сам не стал бы мараться. Кто-то сделал за него. Кто знал, что конкретно подмешать — чтобы выглядело как сердечное.
Доктор. Семён Борисович. Который сказал «нет» слишком быстро.
Но это предположение, не факт. Нужен был кто-то, кто мог подтвердить — или опровергнуть.
Я думал об этом и одновременно думал о другом: о том, что я держу в кармане документы, которые Громов, вероятно, знает о существовании. И что я молодой лейтенант первого месяца службы, которого никто не воспринимает всерьёз. Это было неудобно — и одновременно очень удобно.
Громов меня не боится. Пока.
Это давало время.
В отдел я вернулся в половину второго. Горелов сидел за своим столом и что-то писал.
— Где был? — спросил он, не поднимая головы.
— Разговаривал с одним человеком.
— С каким?
Я сел напротив, положил конверт на его стол.
Он посмотрел на конверт. Потом на меня.
— Что это?
— Финансовые документы по заводу. Два счёта в местной сберкассе, один в московской. Движение средств за два года. Инициалы «Г. В. С.» напротив части записей.
Горелов не брал конверт. Смотрел на него, как смотрят на что-то, от чего лучше держаться подальше.
— Откуда?
— Савченко оставил человеку, которому доверял.
— Ты понимаешь, что это не доказательство само по себе?
— Понимаю. Но это нить. Если проверить счета официально — там будет всё.
— Официально — это значит запрос. Запрос — это бумага. Бумага уйдёт наверх.
— Знаю.
— И всё равно?
Я смотрел на него.
— Степан Иванович. Там человека убили. Может быть. Скорее всего. И если я это знаю и ничего не делаю — тогда зачем я вообще здесь?
Горелов молчал долго. Потом взял конверт, открыл, прочитал. Снова закрыл.
— Тихо, — сказал он. — Без бумаг. Сначала ищем Петровича.
— Кто такой Петрович?
— Бывший главный бухгалтер завода. Вышел на пенсию в конце прошлого года. — Горелов убрал конверт к себе в ящик. — Если эта схема работала — он знал. Такие вещи не скроешь от главного бухгалтера.
— Адрес?
— Найду. — Он помолчал. — Завтра съездим.
Я кивнул. Встал, пошёл к своему столу. Горелов остановил меня.
— Воронов.
— Да?
— Ты сегодня с утра ЖЭК, потом завод, потом этот разговор. Первый раз один работал.
— Да.
— Это хорошо, — сказал он. — Но больше так не делай.
Я посмотрел на него.
— Один без предупреждения — это плохо. Если что-то пойдёт не так — я не знаю, где тебя искать.
— Понял.
— Это не выговор, — добавил он. — Просто правило.
— Принял, — сказал я.
Горелов кивнул и вернулся к бумагам. Я сел за свой стол, открыл блокнот, начал записывать.
Через несколько минут в кабинет заглянула Маша.
— Горелов, тут из прокуратуры звонили. Савельева. Просит перезвонить.
Горелов поднял голову, взял трубку. Я слышал только его сторону разговора: «Да. Да, закрытое. Нет. Хорошо, завтра». Положил трубку.
— Прокуратура хочет официально закрыть дело Савченко.
— Завтра?
— Завтра Савельева придёт сюда. — Он посмотрел на меня. — Ты сам решай, говорить ей или нет.
— Посмотрю на человека, — сказал я.
Из отдела я вышел в начале седьмого. Темнело рано — в конце сентября так бывает, небо гасло уже в шесть. Я шёл по улице, поднял воротник. Думал о Людмиле Кравцовой — о том, что она пять лет любила человека, которого убили. Может быть. Скорее всего.
Думал о конверте в ящике Горелова. О Петровиче, которого мы найдём завтра. О Громове, который красивый и снисходительный, и у которого, по словам Митрича, пять лет назад исчез человек.
Думал о том, что я лейтенант первого месяца службы и что у меня нет ни криминалистической базы, ни экспертизы, ни нормального способа запросить данные по счетам. У меня есть ноги, голова и Горелов, который решил мне доверять — пока.
Этого должно хватить.
Или нет. Посмотрим.
В коридоре коммуналки горел свет. Из кухни шёл запах — что-то жаренное, с луком.
Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась.
