— Доктор когда приехал?
— Быстро приехал. Наш медпункт тут же, Семён Борисович пришёл через пять минут. Он и констатировал. Инфаркт.
— Семён Борисович сейчас здесь?
— Да, в медпункте.
— Хорошо. Сначала в кабинет.
Кабинет директора был на втором этаже — просторный, с большим столом, двумя шкафами со стёклами, диваном вдоль стены. Портрет Брежнева над столом, разумеется. На столе был полный порядок: бумаги сложены стопкой, ручки в стакане-подставке, пепельница пустая. Чистая пепельница — значит, не курил в кабинете или курил и убирал. Рядом со стопкой бумаг стоял стакан с водой. Почти полный.
Я остановился в дверях и смотрел на кабинет, не заходя.
Горелов прошёл к столу, нагнулся, посмотрел на кресло, на пол рядом. Потом выпрямился.
— Где тело?
— В морге уже. Семён Борисович распорядился.
— Быстро распорядился, — сказал Горелов без особого выражения.
Я вошёл в кабинет. Прошёлся медленно — от двери к столу, потом вдоль окна, потом обратно. Смотрел на пол, на поверхности, на мелочи.
Три вещи.
Первое — стакан с водой. Почти полный. Если человеку плохо с сердцем, он, как правило, тянется к воде — пьёт или пытается выпить. Стакан должен быть опрокинут, или пустой, или хотя бы сдвинут с места. Этот стоял ровно. Идеально ровно.
Второе — ручки в стакане-подставке. Пять ручек, все смотрят в одну сторону — кончиками вверх, аккуратно. Люди, которые умирают внезапно за столом, не успевают аккуратно поставить ручки. Скорее всего, они уже стояли так, и он их не трогал. Но это значит, что он не работал перед смертью — просто сидел. Зачем?
Третье — запах. Едва уловимый, кисловатый, химический. Не табак, не что-то знакомое. Я пытался вспомнить, где слышал такое, и не мог. Но оно было — очень слабо, на грани.
Горелов смотрел на меня.
— Что?
— Ничего, — сказал я. — Посмотрим ещё на доктора.
Сырцов провёл нас в медпункт. Семён Борисович оказался маленьким и сухим мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными усиками и взглядом человека, который привык, что ему доверяют. Доктор старой закалки — такие умеют говорить авторитетно и неторопливо.
— Сердечная недостаточность, — сказал он, когда Горелов спросил. — Острая. Возраст, нагрузки, стресс. Совершенно не удивительно. Я Николаю Ивановичу сам говорил — беречься надо, режим. Он только рукой махал.
— Внешние признаки были?
— Какие внешние признаки? Инфаркт — это внутреннее. Цвет лица немного синюшный, но это постмортальные изменения, нормально.
— Вы давно его наблюдали?
— Лет восемь, как он на заводе. Гипертония у него была, это да. Но таблетки пил, следил.
Горелов кивал и записывал. Я сидел на стуле у стены и смотрел на Семёна Борисовича.
— Скажите, — сказал я. — Вы когда пришли в кабинет, что-нибудь необычное заметили?
Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением — кто этот молодой, что задаёт вопросы?
— Необычное?
— Запах, например.
— Запах? — Он чуть помедлил. — Нет. Обычный кабинет.
Слишком быстро сказал «нет» и слишком медленно подумал перед этим. Я отметил и промолчал.
— Спасибо, — сказал Горелов, закрывая блокнот. — Если понадобитесь — позвоним.
На улице, у машины, Горелов остановился и посмотрел на меня.
— Ну?
— Это не инфаркт, — сказал я.
Горелов молчал секунду.
— Откуда уверен?
— Стакан с водой стоит ровно. Человек с острым сердечным приступом не оставляет ровно стоящий стакан с водой. — Я помолчал. — И запах. В кабинете был запах — едва уловимый, химический. Доктор заметил его тоже, но сказал «нет».
— Ты думаешь, доктор врёт?
— Я думаю, доктор испугался. Это немного другое.
Горелов достал папиросу. Думал.
— Официально дело ведётся как несчастный случай, — сказал он наконец. — Нечаев его уже закрыл вчера вечером, я видел бумагу. Чтобы открыть снова — нужны основания.
— Я знаю.
— У тебя есть основания?
— У меня есть наблюдения, — сказал я. — Это не одно и то же.
Горелов закурил, посмотрел на заводские трубы. Над ними тянулся белый дым в серое небо.
— Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что этот завод — это горком, это план, это люди наверху. Если ты начнёшь копать и ничего не найдёшь — нам обоим будет нехорошо.
— Понимаю.
— И всё равно хочешь?
Я подумал секунду. Не потому что сомневался — просто вопрос был честный, и он заслуживал честного ответа.
— Там есть что копать, — сказал я. — Я это чувствую. А чувствую я редко, когда ошибаюсь.
Горелов смотрел на меня долго. Потом затянулся последний раз, бросил окурок.
— Ладно, — сказал он. — Тихо. Без бумаг пока. Смотри, ищи. Если найдёшь что-то твёрдое — поговорим с Нечаевым.
— Договорились.
— И ещё, — добавил он, садясь в машину. — Об этом никому.
— Само собой.
После завода мы разделились — Горелов поехал на другой вызов, я пошёл пешком обратно в отдел. Мне нужно было подумать.
Шёл по проспекту Ленина, засунув руки в карманы, и перебирал в голове то, что знал. Савченко мёртв. Официально — инфаркт. Неофициально — три детали, которые с инфарктом не вяжутся. Доктор что-то заметил и промолчал. Это означало либо испуг, либо соучастие — разница в степени вины, а не в факте.
Нужен был кто-то, кто знал Савченко близко. Не сослуживец, не замдиректора в костюме — кто-то, кто видел его как человека.
Память тела молчала — она не знала людей с этого завода. Но у меня был Митрич.
Митрич жил в двух кварталах от горотдела, в полуподвале, который он называл квартирой. Я зашёл к нему без предупреждения — так было принято, он сам сказал.
Митрич открыл дверь в майке, заспанный, хотя было уже половина двенадцатого.
— А, лейтенант, — сказал он без удивления. — Заходи.
Полуподвал был тёмным и тесным. Кровать, стол, два стула, полка с какими-то банками. Пахло куревом и варёной картошкой.
— Садись, — Митрич кивнул на стул. — Чаю?
— Нет, спасибо. У меня вопрос.
— Ну.
— Савченко. Директор с «Красного металлурга». Ты его знал?
Митрич почесал затылок.
— Ну, видел. Не близко. Ездил на чёрной «Волге», важный был. А что?
— Умер вчера.
— Слышал уже. У нас в доме живёт тётка, её муж там работает — она вчера вечером соседям рассказывала. Инфаркт вроде.
— Вроде. Кто его знал хорошо? Не с работы — по-человечески.
Митрич подумал. Он всегда думал именно столько, сколько нужно, — это мне в нём нравилось.
— Бухгалтерша у него была, Кравцова. Людмила. Они вроде… — Он сделал неопределённый жест. — Ну, понятно. Лет пять уже. Неофициально.
— Адрес знаешь?
— Дом знаю. Улица Кирова, семнадцать. Квартиру не знаю.
— Хватит. — Я встал. — Спасибо.
— Лейтенант, — сказал Митрич.
— Что?
— Ты осторожно с заводом. Там люди серьёзные.
Я посмотрел на него. Он говорил без иронии — просто информировал.
— Какие именно люди?
— Громов там есть, партийный куратор. Вот он серьёзный. Очень.
— Расскажи.
Митрич сел поудобнее — он любил рассказывать, когда его просили.
— Громов Валентин Сергеевич. В горкоме сидит, курирует промышленность. Умный, осторожный. Никогда ничего напрямую — всегда через людей, через бумаги. — Митрич помолчал. — Говорят, лет пять назад один инженер с завода что-то такое нашёл — пошёл жаловаться. Больше его не видели.
— Уехал?
— Может, уехал. Может, нет. — Митрич пожал плечами. — Я этого не знаю точно. Просто говорят.
— Понял.
— Ты понял, лейтенант? — Он смотрел на меня с чем-то похожим на беспокойство. — Это не велосипед с ними разбирать.
— Понял, Митрич. Спасибо.
Людмила Кравцова жила на третьем этаже. Я нашёл нужную квартиру по табличке с фамилией на двери — советская привычка, всё подписано. Позвонил.
Она открыла через минуту. Лет тридцати пяти, крашеная блондинка, крупная, хорошо одетая даже дома — халат дорогой, не ситцевый. Лицо заплаканное, но держится. Смотрела на меня и на удостоверение без удивления.
