— Скорую вызвали? — спросил я.
— Едет, — сказал Семёнов.
— Хорошо. — Я встал, посмотрел на молодого. — Как тебя зовут?
— Котов. Андрей.
— Котов Андрей. Нож где?
Он мотнул головой в сторону урны. Я подошёл, заглянул — нож лежал сверху, обычный складной, с деревянными накладками. Не трогать, это для протокола.
— Пьяный? — спросил я.
— Выпил немного.
— Немного — это сколько?
Он подумал.
— Пол-литра, может.
— Может, или пол-литра?
— Пол-литра.
— Хорошо, — сказал я. — Сиди, никуда не уходи.
Горелов уже разговаривал с Семёновым — тихо, в стороне. Я подошёл к женщине. Она стояла, сжав руки на груди, смотрела то на одного, то на другого — растерянная, красная от слёз.
— Что случилось? — спросил я. — Своими словами, по порядку.
— Да они идиоты оба, — сказала она. — Колька — это вот который сидит — он мой муж. А Андрей — ну, знакомый. Просто знакомый! Мы танцевали, Колька увидел, ну и… — Она махнула рукой. — Они всегда так.
— Всегда?
— Ну, Колька ревнивый. Это уже третий раз за год.
— Третий раз с ножом?
— Нет, нет, ножа раньше не было. Просто дрались.
Я кивнул. Посмотрел на Кольку — тот смотрел на жену с таким выражением, в котором обида и виноватость боролись за первое место. Обычная история. Банальная. Два взрослых человека, которые не умеют решать проблемы словами.
Приехала скорая, забрала Кольку. Котова Горелов отвёл к машине — составлять протокол. Я подошёл к Семёнову.
— Котова возьмут? — спросил я.
— За что? — сказал Семёнов. — Потерпевший заявление писать не будет, это понятно. Жена не даст. Запротоколируем хулиганство, штраф выпишем.
— Штраф, — повторил я.
— А что ты хочешь? Судить его за что?
— За то, что пырнул человека ножом.
Семёнов посмотрел на меня как на немного странного.
— Слушай, ты первый день, что ли?
— Второй, — сказал я.
— Вот именно. — Он достал папиросу. — Там семья. Жена не даст показания против мужа, потерпевший заявление заберёт, потому что ему с этой семьёй ещё в одном доме жить. Что ты с этим сделаешь?
Я мог бы многое сказать. Не сказал ничего — потому что он был прав по факту, даже если не прав по существу. Повернулся и пошёл к Горелову.
— Отпустим Котова? — спросил я.
— Штраф и подписка, — сказал Горелов. — Потерпевший заявление не напишет.
— Ты уверен?
— Четыре года работаю с этим участком. Уверен.
Я замолчал. Смотрел на Котова — тот сидел на заднем сиденье «уазика», хмурый, протрезвевший. Нормальный с виду мужик. Но он воткнул нож в человека из-за того, что тот танцевал с чужой женой.
— Степан Иванович, — сказал я.
— М?
— А если в следующий раз он не плечо заденет?
Горелов посмотрел на меня долго. Потом сказал — без раздражения, но твёрдо:
— Тогда будет другое дело. А пока — вот это.
Он кивнул на блокнот с протоколом. Я не ответил.
Мы оформили Котова, отпустили, поехали обратно. Я сидел на пассажирском сиденье и смотрел на дорогу. Думал о том, что это называлось — и дома тоже иногда называлось — «не наше дело». Семейное. Бытовое. Само рассосётся. А потом не рассасывалось — и тогда уже было наше дело, только уже поздно.
Горелов чувствовал моё молчание.
— Первый раз всегда так, — сказал он. — Потом привыкаешь.
— К чему?
— К тому, что нельзя всё. Только часть.
Я смотрел в окно.
— Я понимаю, — сказал я. — Но привыкать не собираюсь.
Горелов промолчал. Кажется, это его устроило.
В отдел вернулись около шести. Петрухин ушёл, Маша ещё печатала — методично, как паровая машина. Я сел за свой стол, достал из ящика папку с заявлениями по кражам, положил перед Гореловым.
— Вот, — сказал я.
Он взял, полистал. Молча. Я наблюдал за его лицом — опытный опер читает документы иначе, чем просто читает: сканирует, останавливается на деталях, возвращается.
— Три квартиры, — сказал он наконец. — Заречный район. Без следов взлома.
— И все трое пострадавших — люди с достатком. Я проверил адреса: улица Строителей, улица Победы, Садовая. Это всё один квартал. — Я помолчал. — И все трое в течение месяца до кражи обращались в ЖЭК. Один — по поводу обмена площади, второй — после ремонта трубы, третий — по поводу переезда.
Горелов поднял голову.
— Откуда ты знаешь про ЖЭК?
— Читал заявления внимательно. Там упоминается, по касательной.
— По касательной, — повторил он. — Ты всё читаешь вот так?
— Стараюсь.
Он снова посмотрел в бумаги. Помолчал.
— Ладно, — сказал он. — Завтра сходим в ЖЭК. Посмотрим на их журналы.
— Хорошо, — сказал я.
— Только тихо, — добавил он. — Без шума. Если это ЖЭК — там кто-то из сотрудников. Спугнём — уйдут.
— Понимаю.
Горелов встал, надел пальто. Уже у двери остановился.
— Воронов.
— Да?
— Ты хорошо смотришь, — сказал он. Не с теплотой — просто констатировал. Так же, как утром констатировал, что я пришёл рано. — Это полезно.
Ушёл. Я сидел ещё минут десять, перечитывал бумаги, потом собрался и тоже пошёл.
На улице было уже темно — в сентябре темнеет рано. Я шёл по проспекту Ленина, поднял воротник, сунул руки в карманы кителя. Ботинки постукивали по асфальту — не мои ботинки, в смысле, не те, которые я выбрал бы сам, но других не было.
Думал о Котове. О Пименове. О трёх кражах в Заречном районе.
Думал о Зое — первый раз за день, и почувствовал что-то неприятное: не острое горе, а тупую, фоновую боль. Она там, в другом времени, в другой жизни. Маша там. Они, наверное, уже знают про аварию на МКАДе. Белый «Хавал», правый ряд, пятница вечером. Что там осталось от машины — я не знал. Что там осталось от меня — тоже не знал.
Странно думать о своей смерти в прошедшем времени.
Я остановился у витрины хозяйственного магазина — там в окне стояли кастрюли, тазы, всякая утварь. Посмотрел на своё отражение в стекле. Молодое незнакомое лицо смотрело обратно. Я уже привыкал к нему — за день привык, как привыкают к новой квартире: сначала всё не то, потом просто квартира.
Пошёл дальше.
В коммуналке в коридоре горел свет.
Я снял китель в своей комнате, повесил на спинку стула, переоделся в гражданское — брюки, рубашка. Из кухни шёл запах. Хороший запах — жареный лук и что-то ещё, мясное.
Я вышел в коридор, прошёл на кухню.
Нина Васильевна стояла у плиты. Обернулась, когда я вошёл.
— Пришёл, — сказала она.
— Пришёл.
— Руки мой, садись.
Я помыл руки у раковины, сел за стол. Она поставила передо мной тарелку — котлеты с картошкой, серьёзные, домашние, не столовские. Хлеб. Стакан с компотом.
— Это за что? — спросил я.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Что — за что?
— Ну, котлеты. Вчера гречка, сегодня котлеты.
— Живёшь же, — сказала она, как будто это всё объясняло.
Я помолчал. Потом начал есть. Котлеты были хорошими — с луком, плотные, правильно поджаренные. Я не ел домашней еды давно — в том смысле, что дома не готовил, питался столовой и всякой готовой едой из магазина. Здесь это было невозможно — здесь надо было либо готовить самому, либо вот так. Либо пирожковая на проспекте.
Нина Васильевна убиралась за плитой, потом налила себе чаю, села напротив с чашкой и газетой.
Мы помолчали — хорошо, без напряжения.
— Тяжёлый день? — спросила она, не отрываясь от газеты.
— Средний.
— Значит, тяжёлый, — сказала она. — Когда средний — говорят «нормальный».
Я подумал. Наверное, она была права.
— Видел, как человека с ножевым увозили, — сказал я. — Ничего страшного, жить будет. Но неприятно.
— Первый раз?
— На этой работе — да.
Она кивнула, перевернула страницу газеты.
— Мой муж говорил: к этому не привыкаешь. Привыкаешь делать своё дело несмотря на это. Это разные вещи.
Я перестал жевать.
— Он давно умер? — спросил я.
— Семь лет назад, — сказала она ровно. — За столом, прямо на работе. Инфаркт. — Пауза. — Расследование вёл, большое, полгода. Не закончил.
