— Жалеете?
Она подняла голову от газеты, посмотрела на меня.
— О чём?
— Что он занимался этим. Такой работой.
Она подумала — серьёзно, без спешки.
— Нет, — сказала она. — Он любил её. Это было видно. Такие люди — если не делают то, что должны, — они и так умирают. Просто по-другому.
Я смотрел на неё. Она снова смотрела в газету.
— Поешь до конца, — сказала она. — Картошка остынет.
Я доел. Помыл тарелку, поставил на место. Налил себе чаю из чайника, сел обратно.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— У вас кран в ванной нормально работает?
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Вроде да. А что?
— Ничего. Просто если что — скажите.
Она смотрела на меня секунду, потом вернулась к газете.
— Скажу.
Мы ещё немного посидели молча. За окном кухни была темнота и редкие фонари. По улице прошёл трамвай — далеко, почти неслышно.
Я думал о барахолке. О ЖЭКе, в который мы пойдём завтра. О Котове, которого отпустили со штрафом. О Горелове, который сказал «ты хорошо смотришь» — просто, без лишнего.
Потом я думал о Маше. Ей было восемь лет. В пятницу вечером, когда я ехал домой, она, наверное, уже спала — она рано ложилась. Может, не спала. Может, смотрела мультики. Я не знал, это меня беспокоило тупо и постоянно, как больной зуб, к которому не хочешь прикасаться языком, но он всё равно там.
— Спокойной ночи, — сказал я, вставая.
— Спокойной ночи, Алёша.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову.
Где-то за стеной тихо капал кран — не у меня, у кого-то из соседей. Я лежал и слышал его, и думал, что завтра надо спросить у Нины Васильевны, у кого именно. Может, помогу.
Потом достал из-под матраса тетрадь, раскрыл на той странице, где вчера написал «дела текущие» и оставил пустое место. При свете лампы написал:
Барахолка. ЖЭК, трое пострадавших, один район. Зоя — нервничала. Проверить журналы.
Подумал. Добавил:
Котов А. Штраф. Жена не даст показания. Через год — или не через год — будет следующий раз. Ничего не могу.
Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.
Потушил лампу.
В темноте было тихо. Только тот далёкий кран — кап, кап, кап — как метроном, который кто-то забыл выключить.
Я закрыл глаза.
Глава 3
Горелов пришёл в восемь, как вчера.
Я уже сидел за столом — снова раньше, снова с чаем в подстаканнике. Он посмотрел на меня, не удивившись, повесил пальто, достал папиросу. Утренний ритуал, теперь мне знакомый.
— ЖЭК в девять открывается, — сказал он, не здороваясь. — Пойдём пешком, тут близко.
— Хорошо.
— Ты вчера думал про это?
— Да.
— И?
Я достал из ящика стола лист бумаги, на котором вечером записал кое-что. Три кражи, три адреса, три обращения в ЖЭК в течение месяца до каждой кражи. Дата обращения, дата кражи, промежуток. Семь дней, одиннадцать дней, девять дней. Достаточно, чтобы выбрать момент, но не так много, чтобы данные устарели.
Горелов взял лист, прочитал. Молча вернул.
— Ты и ночью работал?
— Вечером. Не спалось.
Он помолчал, закуривая.
— Значит, кто-то в ЖЭКе смотрит на карточки жильцов и понимает, у кого есть что взять.
— Да. Перед переездом или обменом люди перечисляют имущество. При ремонте трубы мастер ходит по квартире, видит обстановку. Данные оседают в ЖЭКе.
— Это мог быть мастер.
— Мог. Но тогда три кражи из разных домов — это три разных мастера или один, который работает по всему кварталу. Проще предположить одного человека за бумагами.
Горелов затянулся, выпустил дым к потолку.
— Хорошо рассуждаешь, — сказал он. Не похвала — наблюдение. — Откуда?
— Читал много, — сказал я.
Это была правда, если считать двенадцать лет оперативной работы разновидностью чтения.
ЖЭК номер семнадцать находился в кирпичном одноэтажном здании на улице Победы — угловом, с облупившейся вывеской и двумя ступенями у входа, одна из которых была треснута. Внутри пахло канцелярией и старой бумагой. Дощатый пол, крашенный коричневой краской, скрипел под ногами.
За деревянным барьером сидели три женщины. Одна — пожилая, с халой на голове, печатала что-то. Вторая — молодая, лет двадцати пяти, разбирала бумаги. Третья — лет сорока пяти, крупная, светловолосая — разговаривала по телефону.
Я смотрел на светловолосую. Горелов показал удостоверение молодой.
— Горелов, угро. Нам нужно посмотреть журналы обращений граждан за последние два месяца.
Молодая растерялась — посмотрела на светловолосую. Та закончила говорить по телефону, положила трубку, обернулась.
— Это по какому поводу?
— Рабочий, — сказал Горелов.
Светловолосая смотрела на него секунду. Потом на меня. Потом встала.
— Журналы у нас хранятся в архиве. Я могу помочь найти нужное, если скажете, что именно.
— Нам нужно самим посмотреть, — сказал я.
Она чуть помедлила — совсем немного, доля секунды. Потом улыбнулась профессионально.
— Конечно. Пройдёмте.
Архив оказался небольшой комнатой с металлическими стеллажами вдоль стен. Папки, журналы, картонные коробки — всё аккуратно подписано, советский порядок в советских бумагах. Светловолосая принесла нам два журнала — август и сентябрь — и вышла.
Я взял сентябрьский, Горелов — августовский.
Мы читали молча. Журнал был обычным: дата, адрес, тип обращения, фамилия сотрудника, принявшего заявку. Я листал и смотрел на графу «сотрудник».
Через десять минут я нашёл то, что ожидал найти.
Все три адреса пострадавших — улица Строителей, улица Победы, Садовая — в журнале стояли с одной и той же фамилией в графе сотрудника. Зоя Кравцова.
— Степан Иванович, — тихо сказал я.
Горелов посмотрел через плечо. Я показал пальцем. Он прочитал. Кивнул — едва заметно.
Я аккуратно переписал данные в блокнот, закрыл журнал, поставил на место. Мы вышли из архива. Светловолосая стояла у своего стола — делала вид, что занята бумагами.
— Нашли что нужно? — спросила она.
— Да, спасибо, — сказал Горелов. — У вас работает Кравцова Зоя…
— Зинаида Александровна, — поправила светловолосая.
— Зинаида Александровна Кравцова. Она сейчас здесь?
— Нет. У неё сегодня выходной.
— Понятно. Спасибо.
Мы вышли. На ступеньках Горелов закурил. Я стоял рядом, смотрел на улицу. По тротуару шла женщина с двумя авоськами, обе тяжёлые, она несла их ровно, привыкнув.
— Не берём её сейчас, — сказал Горелов. — Нужно посмотреть, кому она передаёт. Иначе закроем только её, а дальше ничего.
— Согласен.
— Завтра выйдет — понаблюдаем.
— Хорошо.
Он докурил, бросил окурок.
— Ты хорошо работаешь с бумагами, — сказал он. — Это не все умеют. Обычно молодые рвутся бежать и хватать. А ты сидишь и читаешь.
— Торопливость тут не помогает, — сказал я.
— Именно. — Он посмотрел на меня коротко. — Пошли. Нас ждут.
— Куда?
— На завод. Там вчера директор умер.
Завод «Красный металлург» стоял на северной окраине города — я видел его трубы с первого дня, они торчали над крышами. Вблизи он оказался ещё больше, чем казался издали: длинные корпуса из красного кирпича, ворота с красной звездой над аркой, проходная с турникетом. Вохровец у ворот проверил удостоверения без особого интереса, махнул рукой — проходите.
Нас встречал заместитель директора по производству — невысокий мужчина лет пятидесяти, в костюме и с таким видом, будто он одновременно очень занят и очень напуган. Фамилия Сырцов, это я запомнил сразу.
— Ужасное событие, — говорил он, ведя нас по коридору. — Совершенно неожиданно. Николай Иванович был в полном здравии, никаких жалоб, вчера ещё на планёрке сидел, всё нормально.
— Когда его обнаружили? — спросил Горелов.
— Утром. Уборщица Галина Тимофеевна пришла в начале восьмого, он уже… — Сырцов сглотнул. — За столом сидел. Она решила, что спит. Потрогала — а он холодный.
