— Пришёл.
— Пришёл.
— Картошка с грибами. Садись.
Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.
— Устал?
— Нормально.
— Нормально — это устал, — сказала она, не в первый раз.
Я посмотрел на неё.
— Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?
— В пятидесятых, — сказала она. — Недолго. Потом перешёл в другое место. — Помолчала. — А что?
— Так, работа.
— Понятно. — Она взяла чашку. — Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый — я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий — вон, сосед наш — он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.
— Кто именно говорит?
— Ну, Геннадий. — Она пожала плечами. — Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит — значит, слышал.
— Геннадий сейчас дома?
Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— Наверное. Он обычно после смены домой идёт. — Пауза. — Ты есть сначала.
Я ел. Картошка с грибами была хорошей — простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.
— У вас батарея греет? — спросил я между делом.
— Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.
— Скажите, если что.
Она посмотрела на меня.
— Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.
— Ну, — сказал я.
— Это хорошо, — сказала она просто. — Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.
— Привычка, — сказал я.
— К чему?
— Замечать.
Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.
Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, — она показала. Я постучал.
Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.
— Чего?
— Поговорить, если не против.
— Я ничего не делал.
— Знаю. Я не по этому.
Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым — не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».
— Вы на «Красном металлурге» работаете?
— Ну.
— Слесарь?
— Ну.
— Что за человек был Савченко?
Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.
— Пить будешь?
— Нет, спасибо.
— Я буду. — Он отпил. — Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.
— Из-за чего?
— Не знаю из-за чего. Слухи разные. — Геннадий поставил бутылку. — Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот — он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.
— Не поладил — это как?
— Ну… — Геннадий поскрёб затылок. — Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». — Он помолчал. — Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.
— Когда это было?
— Месяца два назад, может.
— Геннадий, — сказал я. — Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?
Он посмотрел на меня с пониманием.
— Нет.
— Правильно. И не рассказывайте.
Он кивнул. Взял бутылку снова.
— Савченко убили? — спросил он тихо.
Я смотрел на него.
— Пока неизвестно.
— Понятно, — сказал он. — «Пока неизвестно» — это значит убили.
Я не ответил.
— Спасибо, Геннадий.
— Не за что. — Он смотрел в стол. — Нормальный был мужик.
Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху: Директор. Потом — по пунктам.
Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» — слишком быстро.
Конверт. Три счёта. Г. В. С.
Людмила: «Он боялся Громова».
Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» — «Ты уже можешь и не можешь».
Завтра: Петрович.
Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.
За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном — газету или книгу, без разницы.
Я лёг.
Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают — и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.
Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, — они думают, что меня нет вообще.
Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал — просто давал побыть и уходить.
Закрыл глаза.
Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.
Посмотрим, что за человек.
Глава 4
Субботник назначили на воскресенье.
Это меня немного удивило — суббота была бы логичнее, она так и называется, суббота. Но Горелов объяснил за утренним чаем в пятницу, что в этом месяце субботник перенесли на воскресенье, потому что в субботу у Нечаева какое-то совещание в управлении. Советская логика: совещание важнее, субботник подождёт до воскресенья.
— Форма обязательна? — спросил я.
— Рабочая одежда. Форму не надо.
— Хорошо.
— И не опаздывай. Нечаев это не любит.
Я не опоздал. Пришёл в горотдел в восемь, как и все. Нас было человек двенадцать — весь наличный состав плюс несколько человек из соседнего отдела, которых приписали для объёма. Нечаев стоял у ворот в синей рабочей куртке, с видом человека, которому это занятие не нравится, но который понимает его необходимость.
— По машинам, — сказал он. — Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.
Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным — метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской — той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.
Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.
Я красил и смотрел по сторонам.
Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе — серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.
Я не сразу заметил Зимина.
Он появился со стороны парка — в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две — я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.
Но перед этим — на долю секунды — посмотрел в мою сторону.
Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.
Может, показалось.
Я вернулся к забору.
— Кто это? — спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.
— Зимин? — Петрухин пожал плечами. — Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.
— Часто заходит?
— Не знаю. Я его несколько раз видел.
Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде — долю секунды дольше, чем нужно.
Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется — значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.
В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне — Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью — и к двенадцати был в горотделе.
