Год 2000-й. Перелом эпох (СИ) - Михайловский Александр Борисович

И вот он — тот момент, когда я должна узреть своих будущих подопечных. На так называемый «колонизационный транспорт» меня провел сам Серегин. С ним же мы прошли по внутренностям этого ковчега… И вот тут-то мне впервые стало не по себе. Нутро этого циклопического сооружения, ничуть не похожего на обычный корабль, было поделено на обширные секции, и каждая из них состояла из полок, на которых, точно вещи на складе, в прозрачных ящиках лежали голые девушки. Девушки имели вполне обычную европейскую внешность, но головы их — темные, светлые, рыжие — у всех без исключения были коротко острижены, как у солдат-новобранцев, и это производило на меня гнетущее впечатление, точно они переболели тифом…

И тут же сновали немногочисленные другие девушки, уже бодрствующие — похожие на этих, тоже стриженые, но уже одетые в серо-голубые балахоны и такого же цвета чудные головные уборы, похожие на турецкие фески. Они снимали эти прозрачные ящики с полок и грузили их на самодвижущиеся транспортные тележки, как сказал господин Серегин, для того, чтобы отвезти к месту пробуждения. Очевидно, это были местные лекари, или, как говорят в будущих мирах, медперсонал.

Господин Серегин все это время находился если не рядом, то поблизости. Он с кем-то встречался, разговаривал, но я, поглощенная увиденным, не вникала в его дела. И в какой-то момент он тихо сказал мне на ухо: «Я вас оставляю, осваивайтесь со своим контингентом, желаю удачи!», — и ушел, то есть исчез. И мне сразу стало еще более неуютно, однако решимость никуда не делась.

Здесь еще присутствовал так называемый «врач» — это был бледнокожий гладко выбритый мужчина с карими глазами, по имени Карон Гиганий — я поняла, что он тоже член команды этого «транспорта», он-то и руководил процессом пробуждения колонисток. Перед уходом господин Серегин велел ему слушаться меня, поэтому он то и дело появлялся рядом и смотрел в ожидании каких-либо распоряжений. Но я, по правде сказать, немного робела. А этот «врач» проявлял весьма бурную деятельность, командуя подчиненным ему медперсоналом. Правда, мне не вполне удавалось расслышать его речь. Как я поняла, стояла задача разбудить всех этих несчастных, весь этот миллион — и вот как раз этим они и занимались… А мне оставалось пока лишь наблюдать со стороны.

Девушки просыпались, вяло выбирались из своих ящиков, брали из специальных шкафов балахоны разных цветов, медленно, как сомнамбулы, одевались и выходили в коридор, направляясь в своеобразный накопитель, откуда их должны были отправить на земную твердь. Но не все из них выходили из медицинского блока. Карон Гиганий, оглядывая просыпающихся цепким взглядом, указывал на некоторых своим длинным перстом — и «медички» без малейших признаков душевного участия брали тех под руки и усаживали в сторонке на корточки. Острое чувство сострадания поднялось во мне, когда я поняла, почему такое происходит — девушки были явно дезориентированы, словно бы не до конца проснувшись. Они шатались и не могли стоять на ногах, а некоторым даже не удавалось удержать голову, в то время как подавляющее большинство проснувшихся двигались хоть и медленно, но довольно уверенно.

Естественно, я поинтересовалась у «врача», что он собирается делать с этими, сидящими у стенки. Почтительно склонив голову, он спокойным тоном пояснил: «Это — некондиция, госпожа моя Екатерина. Это подлежит утилизации».

Я едва не воскликнула: «В каком смысле — утилизации⁈», но тут же меня ослепила чудовищная догадка. Этих бедняжек собирались попросту уничтожить! «Некондиция»… Меня явственно передернуло. Я смотрела в глаза Карону Гиганию, и не видела в них ни малейшего оттенка каких-либо эмоций. Патетические восклицания были бессмысленны. Но что мне нужно было делать в такой ситуации⁈ Спорить с ним? Задавать вопросы? Почему-то казалось, что все это совершенно бесполезно.

— Значит, так, — сказала я. — Никакой утилизации не будет.

Он два раза моргнул, глаза его по-прежнему ничего не выражали.

— Как скажете, госпожа Екатерина. Я делаю свою работу, — произнес он.

Я больше не могла выносить его бездушного взгляда, и отвернулась, продолжая наблюдать за деловитой суетой. И моя наблюдательность отметила множество моментов — каких-то неправильных, даже, я бы сказала, неправдоподобных… У просыпающихся девушек выход из долгого сна не вызывал никаких чувств. Они не приветствовали друг друга, не разговаривали, не улыбались. Даже не потягивались… Они были похожи на движущихся кукол. И болью наполнялось мое сердце при виде того, как они, прекрасные и беззащитные в своей наготе, словно подчиняясь неслышимому ритму, неспешной струйкой, одна за другой, вытекают за дверь. Собственно, и образ действий «медичек» выглядел столь же монотонно-бесчувственным. Был во всем этом какой-то чудовищный, неестественный, нечеловеческий порядок. Во мне росло напряжение. Я совершенно не ожидала такого, предполагая, что будущие подопечные будут проявлять хотя бы малейшие признаки живости. Решимость и воодушевление таяли… Я ощущала себя крайне неуверенно, словно была здесь совершенно лишним человеком, вносящим дисгармонию в бездушный отработанный порядок.

То и дело я бросала взгляды туда, где на полу, у блестящей стены, сидели и лежали забракованные девушки. Одна из них, обхватив колени руками, качалась из стороны в сторону. Другая пыталась приподнять голову, судорожно, словно через силу, открывая рот; голова всякий раз падала обратно. Третья, опершись спиной о стену, царапала пальцами по полу. Я слышала, как кто-то из них тихо постанывает, кто-то тяжело дышит. Ах, мое сердце просто разрывалось от этого! Душа холодела, по телу полз ледяной озноб. Все во мне взывало броситься к этим несчастным и оказать посильную помощь. Но этот мертвенно-четкий порядок гипнотически влиял на меня, заставляя оставаться на месте. Не имея представления, что сделать, чтобы выйти из этого состояния, я с тоской понимала, что погружаюсь в пучину бессилия…

И тут все изменилось. В помещение медицинского центра буквально ворвался господин Серегин, грозный, как воплощение ангела мщения с сияющим нимбом над головой, а следом так же быстро вошла Ее Величество Елизавета Дмитриевна, тоже настроенная очень решительно. В то время как гнев императора был, можно сказать, холоден, глаза императрицы горели азартом, озаряя все вокруг теплом и прогоняя мое оцепенение. Как же я была счастлива, что эти двое появились так вовремя!

Все закрутилось очень быстро. Император поговорил с «врачом» (тот сказал ему примерно то же, что и мне), мрачно кивнул — и… господин Гиганий застыл точно статуя, в той позе, в которой стоял. Затем появилась проказница Лилия (с ней я была уже немного знакома). Ее разговор с господином Серегиным я внимательно слушала, после чего вздохнула с облегчением: девушками займутся, не дадут им быть «утилизированными». И точно: вскоре раскрылся проход в другой мир, и оттуда появились проворные санитарки из остроухих — они очень бережно и даже ласково подняли девиц на ноги и увели. Госпожа императрица приобняла меня и шепнула: «Все будет хорошо!», после чего меня значительно отпустило.

Тем временем юные создания продолжали пробуждаться. Я подумала, что тут нужен кто-то, кто смог бы заменить «врача», помогая процессу выхода из сна так, чтобы все прошло без плохих последствий. Разумеется, император подумал то же самое, и вскоре врач появился. Это был тоже латинянин, но из числа Верных нашего императора. Как же приятно было увидеть такой близкий и знакомый образ: белый халат, медицинский чемоданчик и живые, внимательные человеческие глаза. Было видно, что к пробуждающимся колонисткам он относится как к живым людям, а не механическим куклам. Впрочем, любой другой человек просто не мог бы стать Верным господина Серегина.

Он тут же принялся за дело. А мне не давали покоя слова Лилии о «зомби»: она сказала, что вернуть этих девушек нормальной жизни будет очень трудно. Собственно, сей термин был для меня относительно новый (как и множество других слов, которые я узнала только когда переселилась в этот мир). Так обычно называли мертвецов, которые ведут себя как живые. Так вот почему пробудившиеся девушки с «транспорта» ведут себя так, словно ими управляет неведомая сила, а не собственная воля… И вправду, все выглядело довольно печально. Невозможно вообразить, каково это, когда людей лишают собственной воли, заставляя выполнять лишь то, что предписано свыше… Конечно, я не могла сдержаться и для уточнения спросила у господина Серегина о «живых зомби», как их назвала маленькая богиня. И получила довольно исчерпывающий ответ, весьма обрадовавший меня. У этих девушек (которыми уже не быть колонистками) остались зачатки души! В отличие от того же «врача» и прочих из команды «транспорта». А это значит, подумала я, что эти зачатки можно успешно развить, применяя любовь и чуткость — так, как заботой и кропотливым уходом удается спасти и вырастить в чудесный куст хрупкий чахнущий росток экзотического комнатного цветка. И я была готова приложить к этому все душевные силы.