Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Она посмотрела на меня – глазами, в которых была такая надежда, что мне стало физически тяжело. Надежда – самое опасное чувство. Если оправдается – спасение. Если нет – удар вдвойне.

– Попробую, – повторил я. – Не обещаю. Но – попробую.

– Спасибо, Палваслич, – прошептала она. – Спасибо.

Ушла. Я закрыл дверь. Сел. Подумал.

Андрей – я спас. Через Зуева. Перевёл из линейного подразделения в учебный центр. Не от войны – от передовой. И всё равно – контузия. Всё равно – пустые глаза, кошмары, полгода реабилитации. Спас – и всё равно – сломан.

Теперь – Колька. Ещё один. Ещё одна мать. Ещё одна просьба. Ещё – Зуев.

Но – Зуев предупреждал: «Мельников сказал – последний раз. Больше не могу.» Мельников – командир дивизии, через которого Зуев устраивал перевод Андрея. «Последний раз» – это «последний раз». Система – ужесточилась. Афганистан требовал людей. Комплектование – под контролем. Исключения – труднее.

Но – попробовать – нужно. Потому что Зоя сидела в моём кабинете и плакала. И потому что Колька – восемнадцать лет, и у него – вся жизнь.

Зуеву я позвонил вечером – из дома, не из правления. По домашнему телефону, который поставили в прошлом году (газ – и телефон; Рассветово стремительно переходило из девятнадцатого века в двадцатый). Вечер – потому что Зуев днём был на службе, а служебный телефон – не для таких разговоров.

– Александр Иванович, – сказал я. – Дорохов. Есть дело.

– Говори, – Зуев, как всегда, без предисловий. Военный.

– Ещё один. Колька Марков. Восемнадцать лет. Осенний призыв. Мать – одна. Отец – погиб. Парень – работящий, нужный. Нельзя ли…

Тишина. Длинная. Зуевская тишина – не мельниченковская (считает секунды) и не артуровская (перебирает контакты). Зуевская – тяжёлая. Как перед приказом, который не хочешь отдавать.

– Дорохов, – сказал Зуев. – Я тебе говорил. Мельников – сказал: последний раз. Андрей – был последним. Больше – не могу.

– Знаю.

– Знаешь – и просишь?

– Прошу. Потому что – мать. Потому что – одна. Потому что – Афганистан.

Тишина. Другая – не тяжёлая, а – больная. Зуев – полковник. Кадровый военный. Человек, для которого армия – жизнь, служба – долг, приказ – закон. И этот человек знал – что происходит в Афганистане. Знал – не из газет (в газетах – «интернациональный долг»), а – из рапортов, из списков потерь, из разговоров в офицерской столовой, которые не велись при посторонних.

– Дорохов, – сказал Зуев, – я – попробую. Позвоню Мельникову. Скажу – последний. Совсем последний. Но – не обещаю. Система – не та, что два года назад. Комплектование – жёсткое. Исключения – почти не делают.

– «Почти» – значит, делают.

– «Почти» – значит, для генеральских сыновей. Не для деревенских.

– Александр Иванович. Пожалуйста.

Тишина. Пять секунд. Десять.

– Я позвоню, – сказал Зуев. – Завтра. Результат – через неделю. Может – две. Если Мельников откажет – я бессилен. Понимаешь?

– Понимаю.

– Дорохов, – голос Зуева стал тише, – ты – хороший мужик. Но – ты не можешь спасти всех. Один – спас. Андрей – дома. Второй – не знаю. Третьего – не будет. Это – армия. Не колхоз.

– Я знаю, Александр Иванович. Я знаю.

Повесил трубку. Сел на кухне. Валентина – напротив, с тетрадями (всегда – тетради; иногда мне казалось, что Валентина проверяет тетради даже во сне).

– Колька? – спросила она. Слышала – стены.

– Колька.

– Зуев?

– Попробует. Не обещает.

Валентина положила ручку.

– Паш, – сказала она, – Зоя – на ферме – сегодня не работала. Антонина сказала – плачет. Весь день.

– Знаю.

– Ты – можешь?

– Не знаю, Валь. Честно – не знаю. Андрея – смог. Кольку – не уверен.

– Попробуй, – сказала она. – Больше – ничего не остаётся.

Больше – ничего не остаётся. Попробовать – и ждать. Как с газификацией, как с жалобой Хрящева, как с Мингазпромом. Ждать – худший из навыков, которым я научился за четыре года. Но – научился.

Неделя прошла. Две.

Зуев позвонил – в конце второй недели. Голос – ровный. Военный. Без эмоций.

– Дорохов. Мельников – отказал. Категорически. Сказал: «Больше – ни одного. Хватит. Следующий раз – рапорт на меня.» Я – бессилен.

Бессилен. Зуев – полковник, командир дивизии – друг – бессилен.

– Спасибо, что попробовали, – сказал я.

– Дорохов, – Зуев помолчал. – Парню – восемнадцать?

– Восемнадцать.

– Здоровый?

– Здоровый. Крепкий. Работящий.

– Может – повезёт. Не все – туда. Может – учебка. Может – Дальний Восток. Может – Германия. Рулетка.

Рулетка. Слово, которое в контексте чьей‑то жизни звучит – чудовищно. Рулетка – крутанули барабан, куда шарик упадёт. Кабул? Кушка? Тамбов? Потсдам? Крутанули – и живи.

– Спасибо, Александр Иванович.

– Не за что, – сказал Зуев. И – тише, не по‑военному, по‑человечески: – Дорохов, я – ненавижу эту войну. Тебе – говорю. Больше – никому.

И повесил трубку.

Я сидел. Смотрел в стену. Думал: бессилие. Самое паршивое чувство из возможных. Хуже страха, хуже злости, хуже – чего угодно. Потому что со страхом можно бороться, злость можно направить, а с бессилием – ничего. Просто – сидишь. И знаешь, что – не можешь.

Зое – сказал в тот же день. Пришёл к ней – домой, вечером, после работы. Дом Марковых – маленький, два окна на улицу, палисадник с георгинами (Зоя любила цветы – единственная роскошь, которую позволяла себе). Светка, младшая, открыла дверь – увидела председателя, испугалась, позвала мать.

Зоя вышла – и по моему лицу – поняла. Раньше, чем я сказал.

– Не получилось, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Не получилось, Зоя. Я – пытался. Через всех, через кого мог. Не получилось.

Она кивнула. Медленно. Без слёз – уже выплакала. Стояла в дверях – маленькая, худая, с руками, красными от работы на ферме, – и кивала.

– Спасибо, что пытались, Палваслич, – сказала она. – Я – знала. Но – надеялась.

Надеялась. Вот оно – то слово, которого я боялся. Надежда, которая не оправдалась. Удар – вдвойне.

– Зоя, – сказал я, – Колька – крепкий парень. Не все попадают – туда. Есть учебные части, есть Германия, есть Дальний Восток. Может – повезёт.

– Может, – повторила она. И – улыбнулась. Той улыбкой, которая хуже слёз: улыбкой матери, которая не верит, но – держится. Ради Светки. Ради Кольки. Ради – жизни, которая не даёт опустить руки.

Проводы – в субботу.

Октябрь. Утро – холодное, серое, с инеем на траве. Автобус до Курска – в десять. Военкомат – к двенадцати. Оттуда – распределение, казарма, служба. Два года.

Или – меньше. Если – цинк.

Не думать. Не думать об этом.

Деревня провожала – всем миром. Не как два года назад, когда Андрея провожали Кузьмичёвы и несколько соседей. Кольку – провожали все. Потому что Колька – свой. Потому что Колька – два года работал в бригаде, ходил на покос, помогал Василию Степановичу чинить технику, играл в футбол с мальчишками на школьном дворе. Потому что Зоя – своя: доярка, вдова, тянет двоих.

У дома Марковых – народ. Тётя Маруся – с пирогами (пироги с капустой – «в дорогу, Коленька, в дорогу, чтоб не голодный»). Тамара – с носками (шерстяные, толстые, связанные за три ночи: «Тамара Ивановна, вы когда спите?» – «Когда Колька вернётся – тогда и посплю»). Антонина – с шарфом (тёплый, серый, крупной вязки: «Я сама вязала. Кольк, не теряй»). Таисия Ивановна – с кульком конфет (откуда конфеты – загадка, но у Таисии Ивановны всегда были конфеты, как у фокусника – кролики).

Колька стоял у калитки – в куртке, с рюкзаком, с выражением лица, которое бывает у восемнадцатилетних, когда они изо всех сил стараются выглядеть взрослыми и мужественными, а внутри – страх, который не признают. Высокий, крепкий, в отца – широкоплечий. Стрижку сделал – короткую, под машинку. Заранее. Чтобы в военкомате – не стригли.

Зоя стояла рядом. Не плакала – держалась. Светка – четырнадцать лет – держалась за материну руку и смотрела на брата глазами, которые были слишком взрослыми для четырнадцати.