Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Кузьмич – пришёл. С Андреем.

Андрей – стоял чуть в стороне, молча. Смотрел на Кольку – и я видел, что он видит: себя. Два года назад. Перрон. Поезд. Мать с пирогами. И – то, что было потом. Андрей – знал. Знал – как никто другой в этой деревне.

Кузьмич подошёл к Кольке. Пожал руку – крепко, по‑кузьмичёвски.

– Служи, Николай, – сказал он. – Служи честно. Мы – ждём.

– Вернусь, Иван Михалыч, – сказал Колька. Голос – ровный, твёрдый. Восемнадцать лет – и голос – мужской.

Я подошёл последним.

– Колька.

– Палваслич.

Мы стояли – друг напротив друга. Я – председатель, сорок два года (телу), тридцать восемь (душе). Он – восемнадцать, весь впереди. Между нами – не возраст и не должность, а – то, что я знал и не мог сказать. Знал – что эта война заберёт пятнадцать тысяч. Знал – что каждый десятый призывник восемьдесят второго года попадёт в Афганистан. Знал – что «рулетка» – не метафора, а – статистика.

И не мог – сказать.

– Возвращайся, – сказал я. И пожал ему руку.

Рука – крепкая. Рабочая. Рука, которая два года таскала мешки в бригаде Степаныча, крутила гайки с Василием Степановичем, месила тесто с матерью. Рука восемнадцатилетнего парня, который через два часа – сядет в автобус, через четыре – окажется в военкомате, через неделю – в казарме. А через месяц – может быть – в самолёте. В Кабул.

Колька кивнул. Повернулся к матери. Обнял – коротко, крепко, по‑мужски (стараясь – не по‑детски). Зоя – держалась. Светка – тоже.

Автобус подъехал – рейсовый, ПАЗик, облезлый, с табличкой «Сухоруково – Курск». Колька забросил рюкзак, поднялся по ступенькам. Обернулся – один раз. Поднял руку.

Автобус тронулся. Пыль. Октябрь. Иней на траве.

Зоя – стояла у калитки. Не плакала. Смотрела – вслед автобусу, который уже скрылся за поворотом. Смотрела – в пустую дорогу.

Тётя Маруся подошла. Обняла – молча, без слов. Тамара – подошла. Тоже – обняла. Антонина – стояла рядом, в ватнике, с прямой спиной, с лицом, на котором – не жалость, а – злость. Тихая, антонининская злость на мир, который забирает мальчишек.

Я стоял – и думал.

Андрей – дома. Контуженный, но – дома. Живой. Возвращается. Семёныч – помогает. Серёга – рядом. Кузьмич – ждал два года и – дождался.

Колька – ушёл. Куда – не знаем. Вернётся ли – не знаем. Рулетка.

Баланс – хрупкий. Один – вернулся. Другой – ушёл. Война – не кончилась. Война – продолжала забирать.

Я ненавидел эту войну.

Молча. Как Зуев – молча. Как все – молча. Потому что вслух – нельзя. Потому что «интернациональный долг». Потому что «нет войны». Потому что – система.

Система, которая забирает восемнадцатилетних и возвращает – не всех. И никто – ни председатель, ни полковник, ни замминистра – не может это остановить. Только – пробовать. Только – «может – повезёт». Только – рулетка.

Вечером – дома. Тихо. Валентина – не проверяла тетради. Сидела на кухне. Смотрела в окно.

– Паш, – сказала она, – Мишка.

Одно слово. Я понял.

Мишка – семнадцать. Через год – восемнадцать. Если не поступит в политехнический – повестка. Если поступит – отсрочка.

– Поступит, – сказал я.

– А если нет?

– Поступит, Валь. Готовится. Физика, математика. Поступит.

Она кивнула. Но – глаза. В глазах – Зоя. У калитки. Смотрящая вслед автобусу.

Каждая мать – видит в каждом уходящем солдате – своего сына. Это – не метафора. Это – правда, которую я понял только здесь, в деревне, в восемьдесят втором году, стоя у калитки дома Марковых и глядя, как Зоя провожает Кольку.

Мишка – поступит. Должен поступить. Потому что альтернатива – повестка. А повестка – рулетка.

Рулетка – не для моего сына.

Колька – ушёл. Андрей – дома.

Баланс – хрупкий.

Война – продолжается.

Глава 19

Фетисов молчал год.

Целый год – с того дня, когда жалобу Хрящева спустили обратно из ЦК с пометкой «не подтвердилось», – Виктор Николаевич Фетисов, заместитель заведующего сельскохозяйственным отделом обкома КПСС, пятьдесят два года, тонкие губы, очки в золотой оправе, костюм серый и всегда отглаженный, – молчал. Не звонил Сухорукову, не писал директив в район, не посылал комиссий, не упоминал фамилию «Дорохов» на совещаниях. Молчал – как молчит человек, который ждёт.

Я это молчание заметил – и не расслабился. Потому что молчание Фетисова – не капитуляция. Фетисов не из тех, кто сдаётся: он из тех, кто перегруппировывается. «Тишина – перед артподготовкой» – так сказал бы Зуев, если бы знал. Фетисов молчал – и готовился.

Год тишины – и вот: октябрь восемьдесят второго. До смерти Брежнева – месяц (я знал; Фетисов – не знал, но чувствовал: все в обкоме чувствовали, что Генеральный – на последнем дыхании, и каждый готовился к переменам по‑своему). Фетисов готовился – по‑фетисовски: не лобовой атакой, не жалобой в ЦК (это – хрящёвский метод, примитивный и провальный), а – системно. Тихо. Бюрократически. Через бумагу, которая в советской системе – оружие страшнее любого доноса.

Бумага называлась: «Областная программа контроля качества сельскохозяйственной продукции в передовых хозяйствах Курской области».

Красивое название. Правильное. Даже – прогрессивное: контроль качества, передовые хозяйства, Продовольственная программа. Всё – в духе времени. Всё – в формулировках, которые ни один партийный руководитель не посмеет оспорить. Потому что «контроль качества» – это как «забота о людях»: кто же против?

Только вот: программа была написана – под «Рассвет». Не формально, нет. Формально – для всех «передовых хозяйств» области (их было, по списку Мельниченко, двадцать три). Но параметры контроля – подобраны так, что из двадцати трёх хозяйств только одно попадало под все пункты. Наше.

Пункт первый: проверка документации на подсобные производства (молочная и мясная переработка). В двадцати двух хозяйствах из двадцати трёх – нет подсобных производств. У нас – есть. Молочный цех и колбасный цех.

Пункт второй: проверка оформления бригадного подряда (договоры, бонусная формула, протоколы). В двадцати двух хозяйствах – подряд либо не внедрён, либо оформлен формально (то есть – нечего проверять). У нас – три бригады, четвёртый год, полная документация.

Пункт третий: проверка использования привлечённой рабочей силы (шабашные бригады, договоры подряда с иногородними). В двадцати двух хозяйствах – нет шабашников. У нас – Ион и молдаване, четвёртый год.

Три пункта. Три мишени. Все – наши.

Фетисов – не дурак. Фетисов – бюрократ высшей пробы: человек, который умеет создать документ, формально безупречный и фактически направленный на уничтожение конкретной цели. В прошлой жизни, в «ЮгАгро», я видел таких – в налоговых органах, в контрольно‑ревизионных управлениях, в прокурорских проверках. Люди, которые пишут закон так, чтобы под него попал – один. Нужный. Остальные – фон. Декорация законности.

Фетисовская программа – именно это. Декорация. С нами – в центре.

Мельниченко позвонил первым.

Среда, утро, восемь часов – его время. Голос – сухой, жёсткий. Без «доброго утра», без предисловий.

– Дорохов. Фетисов – снова.

– Знаю, – сказал я.

Пауза.

– Откуда знаешь?

– Василий Григорьевич, когда Фетисов молчит год, а потом – инициирует «программу контроля качества», где три из трёх пунктов – про нас, это не требует разведки. Это – арифметика.

Мельниченко хмыкнул. Кратко, без эмоций – хмыкнул.

– Арифметика, – повторил он. – Хорошо считаешь, Дорохов. Слушай. Программу он оформил – грамотно. Я бы сам не подкопался. Формально – для всех. Фактически – для тебя. Я – визировать отказался, но – он пошёл через первого секретаря. Тот – подписал. Потому что – «контроль качества», «Продовольственная программа», «передовые хозяйства». Не подпишешь – значит, против контроля. Кто – против контроля?

– Никто, – сказал я.