Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

Окна восточного флигеля, затененные густой листвой, манили прохладой. За колышущимся батистом царил мир без крови.

Дверь поддалась легко, впустив нас в полумрак гостиной. Спертый воздух улицы смешался с ароматом сушеной лаванды и воска. У распахнутого в сад окна, склонившись над пяльцами, сидели женщины. Изабелла мурлыкала какой-то незатейливый мотив, Анна слушала, лениво перебирая нитки. При нашем появлении идиллическая картина распалась.

Анна отреагировала мгновенно. Она меня уже хорошо знала и привыкла читать мои настроения по микровыражениям лица. Анна перевела взгляд с моей каменной физиономии на мертвенно-бледного царевича. Улыбка сползла с ее губ. Анализ ситуации занял у нее доли секунды.

Подойдя, она крепко взяла меня под локоть.

— Что случилось? — шепнула она едва слышно, пока Изабелла, шурша юбками, спешила к жениху. — Выглядишь так, словно принес дурные вести.

— Импровизация, — одними губами выдохнул я, сжав ее ладонь чуть сильнее, чем требовал этикет. — Поддержи.

Изабелла отбросила вышивание, забыв про иглу. Вся ее фигура излучала свет.

— Алеша! Ты вернулся! А мы с Анной Борисовной как раз обсуждали узоры для корсажа. Взгляни, какой дивный китайский шелк!

Она сунула ему под нос лоскут переливчатой ткани. Алексей принял образец механически, словно робот, выполняющий незнакомую программу.

— Белла, — голос его дал петуха, сорвавшись на фальцет. — У меня… известия.

Девушка замерла, ткань выскользнула из ее пальцев. В расширенных зрачках плеснулся страх.

— Дурные? Отец… передумал?

— Отнюдь. — Алексей отрицательно мотнул головой и опустился перед ней на одно колено, заключив ее ладони в свои. — Известия благие.

Набрав в грудь побольше воздуха, он запустил процесс лжи:

— Я имел беседу с Петром Алексеевичем. Нынче утром. Говорил… за родителя твоего.

Стоя чуть поодаль, я ощущал, как пальцы Анны впиваются в мой бицепс. Она сверлила меня взглядом, в котором читался немой вопрос: «В какую бездну вы ее толкаете?». Однако отвечать было не время. Я вошел в роль доброго дядюшки-миротворца, готового зарыть топор войны ради счастья молодых.

— И? — выдохнула испанка.

— Гнев сменился милостью, — твердо произнес Алексей, фиксируя взгляд на ее лице. — Он сказал: «Коли мы теперь родня, то и распри должно предать забвению. Пусть явится. На торжество. Желаю видеть его, пожать руку. Он старый вояка, достойный уважения, несмотря на былые обиды между Смирновым и им».

Изабелла судорожно вздохнула, прижав руки к корсажу. По щекам покатились слезы облегчения.

— Неужто правда? — она метнула взгляд на меня, ища подтверждения. — Вы действительно сняли опалу? Позволите ему переступить порог?

Растянув губы в благожелательной улыбке, я кивнул:

— Истина, Изабелла. Твой отец — служака честный, хоть и упрямый. Мы оба погорячились тогда. Буду рад принять его здесь, в семейном кругу, без чинов.

— А Государь? — надежда в ее голосе звенела, как натянутая струна.

— Его Величество одобрил, — соврал я, не моргнув глазом. — Более того, обещал подыскать должность сообразно чину. Опыт у него колоссальный, негоже такому таланту пропадать в глуши. Может, Адмиралтейство, а может, и новые верфи.

Изабелла закрыла лицо ладонями, плечи ее затряслись в рыданиях от счастья.

— Santa Maria… Какое благословение! Папа… он увидит меня в белом! Он будет рядом!

Она обвила шею Алексея руками, осыпая его лицо поцелуями, смеясь сквозь слезы.

— Ты святой, Алеша! Ты сотворил чудо! Я верила, я знала, что твое сердце растопит любой лед!

Наблюдая за этой сценой, я чувствовал себя хирургом, который ампутирует конечность без наркоза, уверяя пациента, что это лечебный массаж. Анна окаменела, превратившись в соляной столб. Интеллект моей жены позволил ей мгновенно сложить разрозненные картинки: мы используем дочернюю любовь как наживку для капкана.

— Белла, — Алексей мягко, но настойчиво отстранил ее. — Есть нюанс.

— Какой?

— Петр Алексеевич настаивает на деликатности. Дабы твой отец не счел приглашение приказом или, упаси бог, принуждением. Он гранд, гордость у него в крови. Мы обязаны позвать его так, чтобы он осознал: его ждут как родного, а не как подданного.

Царевич извлек из кармана сложенный вчетверо лист.

— Я набросал… черновик. Чтобы соблюсти политес.

Изабелла выхватила бумагу, пожирая глазами текст.

— «Дорогой папа…» — читала она, всхлипывая. — «…мамин крест…». Ох, Алеша, ты запомнил! Ты помнишь про нашу реликвию!

— Разумеется. Этот символ обязан быть на тебе у алтаря.

— Я напишу! Сию же минуту!

Подойдя к секретеру красного дерева, я придвинул стопку гербовой бумаги и проверил заточку пера.

— Прошу, — пригласил я жестом. — Пиши собственноручно. Он должен узнать почерк.

Изабелла опустилась на стул, расправляя складки платья. Перо нырнуло в чернильницу.

Анна, преодолев оцепенение, подошла к девушке и положила ладонь ей на плечо. Жест поддержки и молчаливого соучастия.

— Пиши, девочка, — произнесла она тихо. — Доставь отцу радость.

Я перехватил взгляд жены. В нем было понимание тяжести ноши. Она встала в строй, приняла этот грех на свой баланс, разделяя ответственность.

Тишину будуара нарушал агрессивный скрежет гусиного пера. Изабелла строчила быстро, размашисто, вкладывая в начертание букв всю неизрасходованную энергию любви. Бумага впитывала чернила и нашу ложь с одинаковой готовностью.

— «…привези его сам…» — шептала она, выводя завитки. — «…я жду тебя…»

Поставив размашистую подпись, она схватила песочницу и щедро присыпала еще влажные строки мелким песком.

— Готово, — она протянула письмо Алексею, ее глаза сияли фанатичным блеском. — Отправь немедля! Самого быстрого гонца!

— Полетит птицей, — пообещал Алексей, принимая конверт. Пальцы его дрогнули, коснувшись бумаги, словно та была отравлена.

— Gracias! Спасибо!

Она вновь бросилась ему на шею.

Покидая флигель, мы словно вынырнули из глубоководного батискафа. Солнце по-прежнему заливало мир светом, правда спектр восприятия сместился в серые тона.

На крыльце я притормозил. Анна вышла следом, прикрыв за собой дверь. В ее глазах застыл вопрос.

— Какова его участь? — спросила она прямо.

— Допрос с пристрастием, — ответил я, глядя на горизонт. — Далее — трибунал. Решение за судьями.

— Судьи… — она горько усмехнулась, поправляя локон. — Свой внутренний суд вы, Петр, уже провели. Но я принимаю это. Такова цена.

Она сжала мою руку — короткое, сильное пожатие союзника.

— Ступай. Заканчивай. Я останусь здесь, буду улыбаться, пить чай и обсуждать кружева. Кто-то должен удерживать фасад, пока вы подрываете фундамент.

Я вздохнул.

Алексей ждал у подножия лестницы, нервно комкая письмо.

— Идем, — скомандовал я. — Передадим пакет курьеру Ушакова.

Мы двинулись к воротам, где уже переминались кони тайной канцелярии. Пружина капкана взвелась. Изабелла собственноручно, с любовью и тщанием, заложила приманку. Теперь оставалось лишь ждать, когда зверь выйдет на след.

Через десять минут желтое облако, поднятое копытами жеребца, медленно оседало в дрожащем мареве, пока всадник превращался в едва различимый пиксель на горизонте. Точка невозврата была пройдена.

Мой внутренний хронометр начал обратный отсчет, подчиняясь жесткой, неумолимой логистике восемнадцатого века. Сменные лошади, ямские станции, галоп на износ — курьерская сеть работала на пределе, сжимая время, но география брала свое. Урал в нынешних реалиях — другая планета. Тайга, горные кряжи, размытые тракты.

Две недели на передачу сигнала. Затем — инерция человеческого фактора: старому графу потребуется время на передачу дел и сборы каравана. И еще две недели на обратный пинг.

Месяц. В худшем случае — полтора. Временной лаг, который предстояло пережить.

Алексей направился в цеха, что-то бормоча про какую-то проверку. Видать, просто хотел побыть один. Вернувшись в дом, я ощутил, как спертый воздух кабинета обволакивает легкие.