Инженер Петра Великого 15 (СИ) - Гросов Виктор

Бернулли был бы доволен. Давление столба жидкости, диаметр сопла, коэффициент сопротивления труб — переменные вставали на свои места.

Я растворился в чертежах, войдя в состояние потока. Звон колокола к вечерне, тихие шаги Анны, заглянувшей в кабинет, — все это осталось за периметром восприятия. Я строил альтернативную реальность. Мир, где вода служит красоте.

Я наметил аллею фонтанов — морской канал, устремленный в залив. Корабли будут швартоваться прямо у парадной лестницы, и гости Империи онемеют от восторга еще до того, как ступят на берег.

Фонтан «Пирамида» — водяная гора из пятисот пяти струй, образующая идеальную геометрическую фигуру.

Фонтан «Солнце» — вращающийся диск. Поток воды сам раскрутит турбину, приводящую механизм в движение. Механика на службе эстетики.

И, конечно, шутихи. Скамейки с секретом. Сядешь — получишь освежающий душ. Петру понравится. Его грубоватый юмор требовал выхода. Пусть смеется, ему это жизненно необходимо.

Когда за окном забрезжила серая полоска рассвета, передо мной лежал полноценный инженерный проект, просчитанный до винтика план, учитывающий ошибки прошлого и использующий технологии будущего. И это я только начал этот проект.

Я посмотрел на свои руки — они были черны от грифельной пыли. Не от крови. Приятная тяжесть в мышцах говорила об усталости творца, а не разрушителя.

Игнатовское просыпалось. Заводской гудок басовито проревел начало утренней смены, и из труб потянулись первые струйки дыма. Жизнь продолжалась.

Где-то там, на восточном тракте, курьеры загоняли лошадей, везя в седельных сумках письмо, пропитанное ложью. Они везли смерть.

Но здесь, на моем столе, свернутая в рулон, лежала жизнь.

Ватман скрылся в тубусе.

— Жди, — шепнул я. — Твой час пробьет.

Новый день вступал в свои права, требуя жестких решений и действий. В этом проекте отсутствовала политика. Здесь не было места интригам и двойным стандартам. Только вода, камень и гармония.

Погружение в работу сработало. Это был мой персональный бункер, побег от токсичной реальности. Пока я рассчитывал сечение труб, призрак де ла Серды отступил в тень. Я моделировал мир, в котором хотелось остаться.

Когда дверь скрипнула и Анна вошла в кабинет, я сидел, перепачканный графитом, но с ясным взглядом.

— Ты не ложился? — в ее голосе звучала тревога.

— Нет. Строил.

Она приблизилась, скользнув взглядом по свитку.

— Что это?

— Это рай, Аня. Наш рай.

В этот момент я вдруг понял, что я выживу. И Алексей выстоит. Потому что у нас появилась сверхзадача — демонтировать старый, прогнивший мир и возвести на его месте новый. Совершенный.

Глава 8

Подпрыгивая на выпирающих корнях, телега старательно вытрясала из меня душу, однако физический дискомфорт мерк на фоне того, что творилось в черепной коробке. Там, перекрывая скрип рессор, грохотали копыта гонцов. Письмо, пропитанное ложью, летело на Урал. Воображение рисовало смену лошадей на станциях, ночную скачку и неумолимое приближение развязки. Парадокс ситуации: каждый шаг курьерской тройки приближал одновременно и предательство, и спасение.

Из Игнатовского пришлось бежать. Стены там давили, воскрешая образ Изабеллы, строчащей приговор собственному отцу. Требовалось дело. Строительство подходило идеально — созидание как способ заглушить шум разрушения.

— Приехали, Петр Алексеевич.

Голос кучера рубанул по натянутым нервам, возвращая в реальность. Телега замерла. Август 1709 года на берегу Финского залива был пропитан влажной, липкой жарой. Воздух жужжал: тучи комаров висели над головой плотной дымовой завесой.

Спрыгнув на землю, я тут же ощутил, как сапоги по щиколотку уходят в грязь. Чавкнуло смачно, словно болото пробовало нас на вкус.

Картина открывалась безрадостная. Топь, поросшая ивняком да чахлыми соснами, кривые березы, судорожно цепляющиеся корнями за зыбкую почву, и тотальная серость — песка, воды, неба. Довершал композицию тяжелый запах гнилой тины.

Стоявший рядом Андрей Нартов оглядывал пейзаж с таким выражением лица, будто ему подсунули прокисшее вино.

— Гиблое место, Петр Алексеевич, — проворчал он, прихлопнув на шее комара. — Тут впору лягушек разводить. Для дворцов грунт не тот: все поплывет, фундамент «гулять» начнет, стены трещинами пойдут.

Под сапогами чавкало. Синяя глина — вязкая, жирная субстанция, моментально заполняющая водой любой отпечаток. Кошмар для классического зодчего.

— При старых методах поплывет неизбежно, — кивнул я. — Поэтому строить будем иначе. Технологично.

Вытащив из телеги чехол с инструментом, я кивнул Нартову на треногу.

— Разворачивай.

Установка ватерпаса превратилась в квест. Мой самопальный гибрид уровня и нивелира — длинная медная трубка с подкрашенным спиртом и двумя колбами на шарнире — выглядел примитивно, зато вроде бы работал. Теодолит на таком «киселе» бесполезен, а спирт физику не обманет.

Едва коснувшись жижи, ножки треноги начали тонуть.

— Доски тащи! — гаркнул я на солдат сопровождения. — Подкладывай!

Замостив площадки обломками ящиков, мы кое-как выровняли прибор. Жидкость в трубке, поколебавшись, успокоилась.

— Бери рейку, Андрей. Дуй к тому валуну.

Чертыхаясь и отмахиваясь от гнуса, Нартов побрел через кусты. Приникнув к трубке, я поймал горизонт. Пузырек воздуха замер строго по центру.

— Есть! — махнул я рукой. — Давай выше! На склон!

Мы методично «простреливали» рельеф, двигаясь от уреза воды к возвышенности. Шаг за шагом картина прояснялась. Перед нами был террасированный склон. Внизу — топь, посередине — лес, наверху — гряда, уходящая к Ропше. Естественный амфитеатр, выгрызенный ледником тысячелетия назад.

— Перепад — двенадцать метров, — констатировал я спустя час, занося цифры в промокший от пота блокнот. — Уклон идеальный. Для каскада лучше не придумаешь.

Вернувшийся Нартов усердно вытирал лицо грязным платком.

— Для каскада — допустим, — согласился он. — Но дворец? Тут плывун. Забьем сваи — утонут, как в масле. Камень положим — уйдет в преисподнюю.

Технически он был прав. Местная геология — слоеный пирог из глины и торфа, пропитанный водой, как губка. Ад для инженера.

— Значит, изменим кое-что, — отрезал я.

Присев на корточки и найдя относительно сухую кочку, я разровнял грязь ладонью. В ход пошел прутик.

— Смотри, Андрей. Вот склон. Вода скатывается в залив хаотично, пропитывает все вокруг, застаивается в низинах. Задача — перехватить поток и организовать отвод.

Прутик прочертил прямые линии поперек склона.

— Дренаж. Мы исполосуем этот берег канавами. Глубокими, в человеческий рост.

— Осыплются, — скептически бросил Нартов.

— Исключено. На дно уложим фашины.

— Фашины?

— Связки хвороста. Ивняка здесь — завались. Рубим, вяжем в плотные пучки, трамбуем. Сверху — крупный булыжник, затем щебень. Финальный слой — песок. Получится естественная труба: вода уйдет сквозь камни и хворост в море, а грунт высохнет и затвердеет.

Нартов уставился на схему, беззвучно шевеля губами. В его глазах читался ужас от масштаба предстоящих земляных работ.

— Это ж сколько копать? — протянул он. — Тут версты канав. А хвороста… Весь лес сведем.

— Сведем, — подтвердил я жестко. — Зато парк будет сухим. И дворец устоит.

— А фундамент?

— Свайное поле. Дуб, лиственница. Обжигать, смолить и бить часто, «кустом». Сверху — ростверк, мощная решетка из бревен для распределения нагрузки. Здание встанет не на землю, а на плот. Будет плавать в глине, но не тонуть.

Андрей достал свой блокнот, начав торопливо зарисовывать конструкцию.

— Сначала сушим, потом строим, — бормотал он под нос. — Складно выходит. Только людей потребуется… тьма.

— А вот с этим соглашусь.

Поднявшись, я отряхнул руки и еще раз огляделся. Пустынный, дикий берег. Чайки истошно кричат над водой, ветер шелестит в камышах. Грязь, сырость, уныние. Объективная реальность.