Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

Он навис над ней, опираясь на сильные руки, ловя каждое рваное движение ее груди. Запах дорогого французского парфюма смешался с дурманящим ароматом разгоряченной женской кожи. Губы Альфонсо коснулись пульсирующей жилки на ее шее, оставляя влажный, обжигающий след, затем медленно, дразняще спустились ниже, к ложбинке между грудей. Каждое его касание было выверенным, балансирующим на самой грани пытки и высшего наслаждения.

Виктория больше не играла в расчетливую стерву. Маска окончательно спала, обнажив изголодавшуюся по настоящей мужской силе хищницу. Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными ногами, и жадно, требовательно впилась в его губы. Поцелуй превратился в откровенную, бескомпромиссную битву. Вкус крови от прикушенной в порыве страсти губы смешался с горечью кофе, только подстегивая кипящий в венах адреналин.

Его ладони властно, по-хозяйски сжали ее талию, притягивая еще ближе и задавая свой, безжалостный и сводящий с ума ритм. Мир сузился до размеров этой кровати, до звука их сбитого, горячего дыхания. Альфонсо читал ее реакции без словаря, безошибочно находя те самые точки, что заставляли девушку срываться на откровенные, несдерживаемые стоны, гулким эхом метавшиеся по просторной сталинской спальне.

— Дьявол… какой же ты дьявол… — выдохнула она прямо ему в губы, когда новая волна накатывающего безумия заставила ее тело задрожать, как натянутую струну.

Глава 5

Утро в Первой Градской больнице всегда начиналось одинаково: с густого, въедливого запаха хлорки, звона эмалированных суден и недовольного ворчания старшей смены. Но сегодня в этот привычный советский натюрморт дерзко и безапелляционно вторгся шлейф дорогого терпкого одеколона.

Альфонсо шел по коридору травматологии пружинистым, легким шагом человека, который накануне выиграл в рулетку целое состояние и теперь пребывает в превосходном расположении духа. Идеально выглаженный халат сидел на нем как смокинг.

У палаты номер шесть его перехватила заспанная Людочка.

— Альфонсо Исаевич, — зашептала она, преданно заглядывая ему в глаза. — Мальчишка наш, заводской… Температура нормальная. Пальцы на ноге теплые, розовые! И моча чистая, почки работают!

— Я в тебе не сомневался, Людочка. Ты ухаживала за ним, как ангел-хранитель, — хирург одарил медсестру такой теплой и искренней улыбкой, что девушка мгновенно залилась краской от ключиц до корней волос. — Аппарат слесаря держит?

— Намертво! Но… вас там Николай Иванович и Петр Сергеевич ждут. В ординаторской. Злые как собаки. Петр Сергеевич с самого утра какую-то бумагу строчит.

— Бумага — это прекрасно. Бумага все стерпит, — усмехнулся заморский принц, поправляя манжеты. — Пойду, почитаю утреннюю прессу.

Дверь ординаторской поддалась с тихим скрипом. Воздух внутри можно было резать затупившимся скальпелем. Заведующий отделением Николай Иванович нервно протирал очки платком, а парторг Петр Сергеевич восседал во главе стола, сжимая в руках исписанный канцелярский лист, словно это был обвинительный приговор трибунала.

— Доброе утро, коллеги, — бархатный баритон Альфонсо нарушил гнетущую тишину. Он вальяжно прошел к своему шкафчику и достал чистый стетоскоп. — Прекрасный весенний день, не находите? Рабочий класс идет на поправку, сосуды функционируют, советская медицина торжествует.

— Торжествует⁈ — взвизгнул Петр Сергеевич, вскакивая со стула. Лицо его пошло красными пятнами. — Да вы понимаете, что вы натворили, Змиенко⁈ Я всю ночь поднимал нормативы! Вы израсходовали двухмесячный запас тонкого шелка на одного пациента! А эта ваша железная конструкция на ноге? Это же не утверждено министерством! Это кустарщина! Знахарство!

Заведующий тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что он умывает руки.

Альфонсо медленно повернулся. В его позе не было ни капли напряжения, лишь расслабленная грация человека, наблюдающего за суетливой полевой мышью.

— Знахарство, Петр Сергеевич, это лечить открытый перелом зеленкой и ампутацией, — спокойно и вкрадчиво произнес он, опираясь бедром о край стола. — А то, что сделал я — это ювелирная сосудистая реконструкция и остеосинтез. Мальчишка, которому двадцать лет, не станет инвалидом на шее у государства. Он вернется к станку. Будет давать норму, платить профсоюзные взносы и зачинать новых строителей коммунизма.

— Вы нарушили протокол! — парторг потряс исписанным листом. — Здесь докладная записка главному врачу! Перерасход дефицитных материалов, самоуправство в операционной, антисанитария из-за привлечения слесаря! Вас лишат премии, Змиенко, а то и вовсе отстранят от практики!

Фиалковые глаза хирурга насмешливо блеснули. Он сделал пару неспешных шагов к парторгу, остановившись ровно на той дистанции, которая нарушала личное пространство, заставляя собеседника инстинктивно вжать голову в плечи. Никакой магии, только чистая психология и подавляющая уверенность в себе.

— Пишите, Петр Сергеевич. Обязательно пишите, — голос Альфонсо снизился до доверительного, почти ласкового шепота, от которого у парторга по спине пробежал холодок. — Только не забудьте указать в докладной, что вы настаивали на ампутации ноги молодому комсомольцу-передовику, когда шанс на спасение был стопроцентным. Напишите, что вам было жалко мотка шелковых ниток ради спасения единицы рабочего класса. Как думаете, как на это посмотрят товарищи из горкома партии? Кто окажется вредителем и саботажником? Гениальный хирург, вернувший пролетария в строй, или бюрократ, пожалевший казенной нитки?

Рот парторга беззвучно открылся и закрылся. Лист в его руках предательски задрожал. Николай Иванович у окна вдруг закашлялся, пряча за этим звуком откровенный смешок. Шах и мат были поставлены настолько изящно, что спорить было бессмысленно.

— То-то же, — Альфонсо ободряюще похлопал остолбеневшего парторга по плечу. — А шелк я вам компенсирую. Сегодня же вечером. Исключительно из личных запасов, ради блага советской медицины. А теперь прошу меня извинить, меня ждут на перевязке.

Он покинул ординаторскую победителем. Система попыталась щелкнуть зубами, но лишь сломала их о его ледяное хладнокровие.

Однако триумф был недолгим. Возле поста медсестры его снова перехватила Людочка. Девушка выглядела испуганной, то и дело озираясь по сторонам.

— Альфонсо Исаевич… — едва слышно прошептала она, теребя край белого фартука. — Тут полчаса назад приходил один человек. В сером костюме… невзрачный такой. Из первого отдела, товарищи говорят.

Хирург мысленно подобрался, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. Первый отдел. Государственная безопасность.

— И что же нужно было этому любителю серых костюмов?

— Он не спрашивал, как прошел обход… — Людочка нервно сглотнула. — Он попросил у старшей сестры график ваших дежурств. И точный адрес вашей прописки.

Остаток смены прошел в липком, тягучем напряжении. Никто не задавал лишних вопросов, не стоял над душой, но Альфонсо спинным мозгом чувствовал чужой, цепкий взгляд, блуждающий по коридорам клиники. Система принюхивалась к чужаку.

Когда весенние сумерки окончательно затопили московские улицы, скрыв убогость облупившихся фасадов, хирург вышел через неприметную дверь черного хода. Воздух пах сырой землей и предчувствием авантюры.

В тени старых тополей, сливаясь с темнотой, тихо урчала мотором черная «Волга». Никаких габаритных огней, никаких лишних движений. Стоило Альфонсо приблизиться, как задняя дверца бесшумно приоткрылась.

На заднем сиденье, нервно сминая в руках велюровую шляпу, восседал Альберт Геннадьевич. От былой номенклатурной спеси не осталось и следа — чиновник выглядел похудевшим, дерганым и постоянно косился на молчаливого водителя.

— Добрый вечер, гражданин министр. Как Бонн? Как самочувствие? — бархатный баритон хирурга ворвался в прокуренный салон вместе со свежим ветром. Альфонсо вальяжно оперся о крышу автомобиля, не спеша садиться внутрь.

— Исаевич… тише вы, ради бога, — зашипел Альберт Геннадьевич, озираясь по сторонам так, словно из каждого куста на них смотрели вражеские шпионы. Он поспешно подтянул к себе пухлый кожаный дипломат и щелкнул замками. — Спаситель вы мой. Все зажило как на собаке. Ни боли, ни рези. Немцы даже не поняли, почему я на приемах только стоял. Вот. Все по списку. И даже больше.