Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Разброс?

— По вертикали плюс-минус сто пятьдесят метров. По горизонтали плюс-минус семьдесят. Это если всё сработает штатно. Если не штатно, то чёрт его знает.

— Ободряюще, Валентин Петрович.

— Я реалист, Сергей Павлович. Мы испытываем ракету, которую проектировали три месяца.

Королёв не стал спорить. Глушко был прав. Даже неуправляемая ракета могла преподнести сюрприз: двигатель мог не запуститься, мог взорваться на старте, мог отработать не положенные девять секунд, а пять, и тогда ракета взорвётся на полутора тысячах метров вместо трёх. Дистанционный взрыватель мог не сработать, и ракета упадёт обратно на землю, со всей боевой частью. Могло случиться что угодно.

— Готовимся, — сказал Королёв. — Первый залп через двадцать минут.

Расчёты заняли позиции. Четыре человека на каждую установку, в касках, в брезентовых куртках. Обученные, натасканные за последнюю неделю. Среди них были двое из РПГ-шников, которые стреляли из гранатомётов на этом же полигоне два месяца назад, и Королёв помнил, как один из них, молодой, с круглым лицом, промахнулся первым выстрелом и попал вторым, и как Сталин стоял рядом и смотрел. Сейчас Сталина рядом не было, Сталин ждал звонка.

Иванцов, инженер по баллистике, подбежал с блокнотом.

— Сергей Павлович, ветер. Северо-западный, три метра в секунду. Аэростат сносит. Нужно поправить угол на два градуса.

— Поправьте. Всем в укрытие. Залп по моей команде.

Укрытие — бетонный бункер в ста метрах от установок, с узкой смотровой щелью. Королёв, Глушко, Иванцов и двое наблюдателей, один из наркомата вооружений, второй от военных. Наблюдатели были молчаливые, серьёзные, с блокнотами. Записывали всё. Королёв смотрел в щель. Две установки, двадцать четыре ракеты, направленные в небо. Аэростат на трёх тысячах, серебристая точка. Ветер, облака, солнце.

— Залп!

Звук. Он уже слышал залп «Катюши», когда работал над ней, но это было другое. «Катюша» ревела, выла, свистела. Эти ракеты рявкнули. Коротко, злобно, одновременно. Двадцать четыре ракеты ушли с направляющих за две секунды, каждая оставляя за собой хвост белого дыма и ослепительно яркий огонь двигателя. Они поднимались стремительно, по крутой дуге, и дымовые хвосты повисли в воздухе, как расчёска, проведённая по небу снизу вверх.

Три секунды. Пять. Семь. Ракеты уходили всё выше, и Королёв следил за ними, задрав голову, щуря глаза от солнца. Часть шла ровно, по расчётной траектории. Две или три вильнули, одна завертелась, потеряла стабилизацию, пошла вбок. Брак, дефект оперения, или порыв ветра на высоте.

Девять секунд. Двигатели отработали, огненные точки погасли. Ракеты шли по инерции, невидимые на фоне неба. Десять. Десять с половиной. Вспышки. Не одновременно, россыпью, на протяжении полутора секунд. Белые облачка разрывов, возникающие в голубом небе, одно за другим, россыпью: одно, два, пять, десять, пятнадцать. Хлопки долетели через несколько секунд, приглушённые расстоянием, слившиеся в неровную дробь.

Королёв считал. Двадцать четыре ракеты. Разрывов он насчитал девятнадцать. Значит, пять не сработали: та, что завертелась, плюс четыре с отказом взрывателя или двигателя. Двадцать процентов отказов. Много. Но девятнадцать сработали как нужно.

Он смотрел на аэростат. Серебристая точка висела в небе, и на первый взгляд ничего не изменилось. Потом он увидел: оболочка начала сморщиваться, складываться. Аэростат проседал, медленно, тяжело, теряя форму. Осколок пробил оболочку, газ уходил, и аэростат падал. Не быстро, но неуклонно.

— Попали, — сказал Глушко.

Иванцов уткнулся в бинокль, потом оторвался, начал быстро писать.

— Разрывы на высоте от двух тысяч восьмисот до трёх тысяч четырёхсот метров. Разброс по высоте шестьсот метров. По горизонтали, на глаз, от ста до ста пятидесяти метров.

— Шестьсот по высоте, — повторил Королёв. — Многовато. Расчёт был триста.

— Дистанционные трубки, — сказал Глушко. — Разброс горения. Порох неоднородный, партия к партии отличается. Чем точнее порох, тем точнее высота подрыва. Но тот порох, который нам дают, — говно.

— Валентин Петрович, здесь наблюдатели.

— Наблюдатели тоже знают, что порох говно.

— Ладно. Шестьсот метров. — Он посмотрел на наблюдателей. — При залпе двадцати четырёх ракет с разбросом шестьсот метров по высоте и сто пятьдесят по горизонтали мы создаём зону поражения примерно двести на двести на шестьсот метров. Строй бомбардировщиков, идущий через эту зону, получает девятнадцать разрывов осколочных боевых частей. Каждая боевая часть даёт около трёхсот осколков в радиусе пятидесяти метров. — Он помолчал, считая. — При условии, что строй из двадцати бомбардировщиков проходит через зону, математическое ожидание поражения — от трёх до пяти машин.

Наблюдатель из наркомата поднял голову от блокнота.

— Три-пять из двадцати?

— Это расчёт. На практике может быть больше или меньше. Зависит от плотности строя, от высоты, от ветра. Но даже если мы собьём два самолёта из двадцати — это лучше, чем зенитная батарея, которая в среднем сбивает один.

— Перезарядка?

— Десять-пятнадцать минут. Два расчёта, по четыре человека.

— И стоимость?

— Двадцать четыре ракеты стоят столько же, сколько два часа работы зенитной батареи. Дешевле, проще и не требует обученных наводчиков.

Наблюдатель записал.

— Второй залп? — спросил Глушко.

— Да. Перезаряжайте. И скажите Иванцову, пусть пересчитает трубки: увеличить время горения на полсекунды, попробуем поднять зону на двести метров.

Расчёты побежали к установкам. Перезарядка — работа тяжёлая, физическая: каждая ракета весит двенадцать килограммов, подавать их нужно снизу вверх, на направляющие, закреплять, проверять контакт электрозапала. Двадцать четыре штуки, двенадцать минут. Королёв стоял рядом и смотрел.

Он думал о немцах, которые тоже наверняка работали над зенитными ракетами. Сталин как-то обронил в разговоре, что у немцев есть проекты управляемых зенитных ракет, и что рано или поздно они доведут их до ума. Откуда Сталин это знал, Королёв не спрашивал. Привык не спрашивать. Но если немцы шли по пути управляемых ракет, наведения по радио или по проводам, точного попадания в конкретный самолёт, значит, они придут к результату через годы. Красиво, технологично, но не скоро. Он выбрал другой путь: не попасть в один самолёт, а накрыть площадь. Не скальпель, а топор. Грубый, но для сорок первого года единственный рабочий вариант. Но война когда-нибудь закончится. И тогда…

— Готовы, Сергей Павлович!

Он отогнал мысль. Не время.

— Залп!

Второй залп был лучше. Двадцать четыре ракеты, двадцать одна отработала штатно. Три отказа — одна не сошла с направляющей, заклинило, расчёт успел отбежать, двигатель прогорел на пусковой, повредил раму. Две не взорвались на высоте, ушли дальше, куда-то за лес. Искать потом. Но двадцать одна сработала, и облачка разрывов легли кучнее, на высоте от трёх тысяч до трёх тысяч четырёхсот. Четыреста метров разброса вместо шестисот. Лучше.

Второй аэростат, поднятый вместо первого, тоже получил повреждения. Королёв видел в бинокль дырки в оболочке, газ уходил, но медленнее, этот не упал, повис на полутора тысячах, сморщенный и кривой, как мяч, из которого выпустили половину воздуха.

Глушко подошёл,.

— Ну?

— Работает, — сказал Королёв. — Грубо, с отказами, с разбросом. Но работает.

— «Работает» — это не то слово, которое хочет услышать Сталин.

— Сталин хочет услышать, что мы можем сбивать бомбардировщики. И мы можем. Это не то, о чём я мечтал, но это то, что реально.

— А ту ракету, что на направляющей заклинило?

— Доработать крепление. Люфт в пазу, я видел. Токарная работа на день.

— Ракеты, которые не взорвались?

— Взрыватели. Партию проверить, отбраковать. Или перейти на другой тип трубки, Иванцов предлагал контактно-дистанционный, но там свои проблемы.

— Двадцать процентов отказов в первом залпе. Двенадцать во втором. Для полигона нормально. Для боевого применения нет. Если по строю бомбардировщиков отработает не двадцать четыре ракеты, а двадцать, четыре не взорвутся и упадут на город, который мы защищаем, нас самих поставят к стенке.