Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Демьянов посмотрел на часы. Шесть тридцать. Полтора часа. Нормально. В семь двадцать Петренко доложил: основные силы прошли Чернявку. Дорога свободна. Можно отходить. Демьянов посмотрел на часы. Приказ говорил восемь ноль-ноль. До восьми ещё сорок минут. Он мог уйти раньше, основные силы уже прошли, формально задача выполнена. Но сорок минут это сорок минут, за которые колонна уйдёт ещё на три-четыре километра. Три километра, которые могут стать разницей между тем, чтобы оторваться от преследования, и тем, чтобы не оторваться.

— Стоим, — сказал он.

В семь сорок немцы полезли в третий раз. На этот раз серьёзнее: лодки и понтонные секции одновременно. Сапёры начали ставить мост в трёхстах метрах южнее, за пределами прямого обстрела. Пулемёты доставали, но едва. Демьянов видел, как секции ложатся на воду одна за другой, как настил тянется от берега к берегу. Если достроят, танки пойдут через двадцать минут.

— Васильев!

— Здесь, товарищ майор!

— Видишь понтон?

— Вижу.

— Триста метров. Далеко для РПГ…

— Далеко. Но если подползти до того оврага, будет двести.

— Тогда ползи.

Васильев пополз. С трубой на спине, с двумя гранатами в подсумке. Демьянов следил за ним в бинокль, и одновременно следил за мостом, который рос с каждой минутой. Секция за секцией, метр за метром. Немецкие сапёры работали быстро, профессионально, под прикрытием дымовой завесы.

Семь пятьдесят три. Васильев добрался до оврага. Поднялся на колено. Труба на плече. Демьянов видел его фигуру, маленькую, одинокую, на фоне серого берега.

Выстрел. Граната ушла по пологой дуге, и Демьянов провожал её взглядом, хотя видеть, конечно, не мог, она летела слишком быстро. Попадание. В понтонную секцию, третью от берега. Вспышка, взрыв, секция переломилась, края задрались вверх. Мост развалился, течение подхватило половину, потащило вниз по реке.

— Есть! — крикнул кто-то из окопа.

Васильев уже полз обратно. Быстро, вжимаясь в землю, потому что с того берега по нему открыли огонь, пули выбивали фонтанчики земли вокруг. Он добрался до окопа, скатился вниз, тяжело дыша.

— Четыре гранаты, — сказал он, отдышавшись. — Осталось четыре.

Семь пятьдесят восемь. Две минуты.

— Всем, слушай мою команду! — Демьянов встал в полный рост, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал, и люди в окопах повернули головы. — Отход! Первая рота сейчас! Вторая через пять минут! Третья прикрывает!

Они начали отходить. Не бегом, не ползком, перебежками, от укрытия к укрытию, как учили, как привыкли за месяц войны. Первая рота Сидорчука поднялась из окопов и пошла на восток, к дороге, к грузовикам, которые ждали за холмом. Вторая Емельянова через пять минут. Третья осталась, стреляла, создавала видимость обороны. Пулемёты работали, карабины хлопали, и с того берега немцы не могли понять, что позиция уже наполовину пуста.

Сорокин ушёл последним. Демьянов видел, как он поднялся из своего окопа, закинул карабин на плечо и пошёл, не пригибаясь, спокойным шагом, будто шёл с работы домой. Немцы не стреляли в его сторону. Может, не видели. Может, он знал, откуда стреляют, а откуда нет.

Демьянов убедился, что все вышли. Прошёл по пустым окопам, проверяя. Никого. Гильзы, обрывки бинтов, пустая консервная банка. Окопы, в которых они жили двенадцать дней, которые стали их домом, которые воняли потом и порохом, и которые защитили их от сотен снарядов и тысяч пуль. Потом поднялся и пошёл на восток. Последним.

Колобанов стоял на перекрёстке в трёх километрах восточнее Борисова и регулировал движение, потому что регулировщик, поставленный утром, потерялся где-то в потоке отступающих, и перекрёсток забился намертво. Два потока: колонна из Борисова и колонна с юга, от Березины. Грузовики, подводы, пехота, артиллерия на конной тяге, санитарные машины с красными крестами на бортах. Всё это стеклось к перекрёстку и встало.

Колобанов вылез из люка своего КВ, который стоял на обочине, и пошёл разруливать. Орал, матерился, указывал направления. Грузовикам — прямо, пехоте — обочина, артиллерии — подождать. Его слушались, потому что он был капитаном с петлицами танкиста и потому что КВ-1 за его спиной, избитый, в отметинах, с шестнадцатью звёздочками на башне, производил впечатление.

Два часа он простоял на перекрёстке, пока поток не рассосался. Усович на своём КВ стоял в ста метрах восточнее, прикрывая дорогу. Если немцы пойдут, Усович задержит их, пока Колобанов выведет колонну. Немцы не пошли. Может, ещё не обнаружили, что Борисов пуст. Может, переправляли танки и было не до преследования. Передышка, которая могла закончиться в любую минуту.

В десять утра дорога опустела и Колобанов остался один на перекрёстке, со своими двумя КВ и тишиной, которая после двенадцати дней канонады казалась неестественной. Он закурил, стоя на башне. Посмотрел на запад. Борисов, Березина, Минск, всё, что осталось за ними. Города, которые они защищали и потеряли.

Два КВ-1 двинулись по дороге на восток. Тяжёлые, медленные, несокрушимые. За ними пустая дорога, пустой перекрёсток, пустой город. Впереди дорога на Смоленск.

Глава 12  

Смоленск 1 часть

Карбышев приехал в Смоленск десять дней назад, злой, с палкой, на которую опирался всё сильнее, и с твёрдым намерением ничего не делать. Его выгнали с фронта. Формально — эвакуировали, по личному приказу Сталина, переданному через Тимошенко. Фактически — выгнали. Шестидесятилетнего генерала, который строил укрепления на Березине и хотел стоять в них до конца, посадили в машину и отправили в тыл, как мебель, которая мешает воевать. Десять дней сидел в гостинице «Смоленск», в номере с видом на Днепр, читал газеты, в которых писали бодрую ерунду, и ждал, что за ним приедут и повезут дальше в тыл, в Москву, в Куйбышев, куда-нибудь, где старые генералы доживают войну в безопасности и бесполезности.

Потом война приехала к нему. Он услышал это утром, когда спустился в гостиничную столовую за чаем. Официантка, немолодая женщина с красными глазами, сказала, что Борисов оставлен. Наши отходят. К Смоленску.

Карбышев поставил стакан на стол, вышел на улицу и пошёл к Днепру. Не быстро, палка стучала по тротуару, прохожие оглядывались на генеральские петлицы. Город ещё жил обычной жизнью, или тем, что от неё осталось: магазины работали, трамваи ходили, во дворах сушилось бельё. Но что-то уже изменилось. Карбышев чувствовал это кожей, тем безошибочным чутьём, которое появляется после сорока лет службы. Город готовился. Не к обороне ещё, к осознанию того, что оборона понадобится.

На набережной он остановился, посмотрел на реку. Днепр здесь широкий, метров двести, с быстрым течением. Хороший рубеж. Не Березина, пошире и поглубже, но принцип тот же: река как линия обороны, мосты как узловые точки, берег как позиция. Он знал этот берег. Знал, потому что проектировал укрепления на нём.

В тридцать девятом, по заданию Генштаба, он разработал проект оборонительного рубежа на Днепре, от Орши до Рославля. Вторая линия, за укрепрайонами на старой границе. Тогда это казалось перестраховкой: зачем строить укрепления в трёхстах километрах от границы, если враг не дойдёт дальше ста? Сталин настоял. Карбышев не спорил, у Сталина были свои соображения, которых он не объяснял, и Карбышев привык к этому. Проект был готов к весне сорокового, строительство шло с лета. К началу войны вторая линия была готова… В большей части готова.

Восемьдесят процентов. Он помнил каждый дот, каждый ров, каждую огневую точку, потому что проектировал их сам, чертил по ночам, считал углы обстрела и толщину стен. Доты на западном берегу Днепра, три линии траншей, противотанковые рвы, минные поля. Всё это было здесь, в земле, в бетоне, в стали, и ждало своего часа. И вот час пришёл.

Карбышев простоял на набережной двадцать минут, потом повернулся и пошёл к зданию, в котором размещался штаб Смоленского гарнизона. Палка стучала по мостовой, быстрее, чем обычно. Злость, которая десять дней не находила выхода, нашла направление.