Золотой край. Трилогия (СИ) - Русских Алекс

Мчусь по улице, радостный такой, уши развеваются… в смысле шапку не завязал. Ну, вот, думаю, еще одна мечта исполнилась. Как же, рано обрадовался.

Председатель уже домой собирался, когда я примчался. Встретил он меня с показным сочувствием, мол, увы, так хотели, так хотели, но вышестоящие инстанции, ничего не поделаешь.

– На моей памяти такой случай всего второй, обычно подтверждают без попыток оспорить решение на местах, жаль, но вам, Александр, не повезло. Пока… – счел добавить мэтр, энергично вцепившись рукой в свою живописную шевелюру, – Но вы не расстраивайтесь, года через два попробуем еще раз.

Что‑то он еще вещал, но я даже не прислушивался. Взял протянутый мне конверт, вчитался в текст. «В настоящее время считаем принятие соискателя в Союз Писателей несвоевременным», «недостаточная зрелость» «в столь юном возрасте», «накопить жизненный опыт», «надеемся в будущем увидеть вас в рядах передовых деятелей культуры», ну, и остальное бла‑бла‑бла, приличествующее случаю. Вот же су… самка собаки. Бортанули меня, технично кинули. Короче, пошел вон, мальчик, гуляй Вася и все такое.

На улице оказался, злоба жестко так душит. Было бы кому, с удовольствием в морду зарядил, еще хорошо, что Решилову гадостей не наговорил, а мог в таком состоянии очень даже запросто окончательно отношения порвать, интеллигенция – народ мстительный. Не скажу, что председатель мне очень нравится, но ругаться с ним не стоит, в конце концов, он‑то мне навстречу пошел. Что‑то я на его вопрос о самочувствии промычал, да ходу наружу. М‑да, возраст многое значит, гормоны играют, не получилось морду кирпичом удержать.

А, впрочем, пошло оно все. С досады решил напиться, наладился в ресторан, где меня швейцар отказался впускать. Вот ни в какую, причем даже за деньги, я ему, четвертной совал, потом даже полсотни. Думаю, не понравилось ему выражение моего лица, да и больно молодо я выгляжу. Вот многоопытный страж заветной двери и решил не искушать судьбу.

Так и не попав в место культурного досуга, я плюнул и пошел в общежитие. У меня в кандейке припрятано, не для себя, а чтобы было проставиться нужным людям при необходимости. Вот и использую запасы. Нашел пару пузырей, поперся наверх к приятелям. Студенты, есть студенты, только предложи, да еще и на халяву, еще и соседи набежали. Много мне не понадобилось, набрался на удивление быстро.

Больше ничего не помню, только как проснулся посреди ночи от холода, зуб на зуб не попадает. То, что форточка приоткрыта я понял, но вот сил встать и закрыть ее у меня так и не нашлось. В итоге стащил с соседней кровати матрац, накрылся с головой сначала одеялом, а потом еще и им и преспокойно уснул, несмотря на холодищу

Второй раз очнулся под утро, башка раскалывается, во рту словно кошки туалет устроили. Такая мерзость, сил нет. Сполз кое‑как с кровати, по стеночке добрался до кухни, поглотал прямо из крана водички, зубы почистил пальцем. Под конец еще и голову засунул под холодную водичку. Ух, хорошо.

Ладно, все равно вставать пора. Решил, что сейчас приму душ, выпью чашечку кофе, глядишь, и состояние улучшится. Тогда и на занятия можно будет идти. Хотя, какие, нафиг, занятия? Вчера суббота же была, значит, сегодня по всем приметам воскресенье, если, конечно, я на пару дней из жизни не выпал, но это вряд ли, не был я никогда к запоям склонный, даже в прошлой жизни на второй день я на водку смотреть не мог, передергивало от отвращения. С другой стороны и таких эпичных обломов не случалось.

Варить кофе в турке сил не было, поэтому отыскал банку растворимого напитка, заначенного на всякий случай. Набухал сразу три ложки порошка в кружку, залил кипятком. Сижу на кухне, глотаю горький кипяток, словно лекарство. И тут Ксаныч нарисовался. Караулил он меня, что ли?

Давненько я о себе столько нелицеприятного не слыхал. Ну, вот и прокатилась дурная слава, что алкаш я и дебошир. Тут народ стал подтягиваться, привлеченный самобытными боцманскими загибами коменданта, так что он малость попритих, потом погнал меня в свою комнату для продолжения экзекуции.

Оказывается, нас вчера комсомольский патруль застукал в самый разгар веселья, как раз гонцов за новой партией горячительного заслать собирались. Да, есть у нас такой орган контроля за жизнью общежития. На второй этаж он обычно не заходит, но мы‑то на четвертом вечеринку строили и изрядно в этом деле увлеклись. Шуметь начали, по нему нас и вычислили.

Я вот ничего не помню, но по утверждению Ксаныча активно участвовал в возникшей перепалке, пока внезапно не замолчал, а потом опал как озимые. Поняв, что от меня уже ничего не добьешься, мою тушку под руки дотащили на второй этаж, причем по пути я пытался песни исполнять. Какие именно, так никто и не разобрал, потому как мычал что‑то вперемешку, причем на одну и ту же мелодию, но мои носильщики утверждали, что почему‑то злопыхательски обвинял скопом и каждого лично, что «какой он нафиг танкист» и почему‑то еще утверждал, что у них папа пианист, а мама педагог.

Комендант, увидев происходящее непотребство, открыл дверь в мою комнату. Меня закинули на кровать, чтобы проспался, еще и форточку открыли, злыдни. А на улице, между прочим, не лето, минус двадцать там, несмотря на начало марта. Хорошо, хоть не простудился.

Сидел за столом, допивал кофе, слушал, как комендант меня чихвостит. Тут и так голова болит, так еще он кричит.

– Ксаныч, ну хватит уже. Все осознал, больше не повторится, – не выдержал я.

Звягин на полуслове замолчал, на меня глаза выпучил, морда красная, хоть прикуривай. Постоял и вдруг совершенно спокойно спрашивает:

– Что хоть случилось?

Рассказал, конечно, у меня от него особых секретов нет. Точнее, нет секретов, кроме особых. Вот так точнее. Комендант меня выслушал.

– Неприятно, конечно, но не фатально. Плюнь ты на них, не удалось сейчас, получится потом, – говорит.

– Да я уже успокоился. Обойдусь и без союза, публиковаться я и без них смогу.

– Ладно, иди, – махнул рукой комендант, – Только учти, в институте завтра же узнают, шила в мешке не утаишь.

Тут уже я плечами пожал. А то я не знаю, заработал неприятностей на ровном месте.

Пошел к себе, залег на кровать. Странно, но соседа опять нет, куда‑то он намылился на пару дней. Он частенько где‑то пропадает, но мне это как‑то не мешает, а совсем наоборот.

Если подумать, то ничего страшного, что не приняли меня в СП. Все равно буквально через пять лет все эти писательские льготы обнулятся, а платить авторам будут только потиражные. Советская лафа кончится, значение будет иметь только известное имя и вытекающее из него желание читателей купить книгу. Да в любом случае особых льгот в Магадане я не получу, а уезжать пока не планирую. Пока доучусь и, хотя немного поработаю по профилю, Советский Союз таки все.

Но даже сейчас востребованность у читателей много значит. Вот Кир Булычев, его сейчас активно издают, книги как пирожки расхватывают, в журналах его рассказы и повести часто публикуют. А он в Союзе Писателей не состоит.

А потому вывод – заканчиваю «Марсианина» и думаю, как попасть в Москву в ближайшее время. Плохо то, что мой загул может повлиять на отношение ко мне со стороны руководства института и тогда отпроситься на несколько дней не удастся. Но это тоже не критично, значит, выберу время и поеду летом. Там как получится – или опять с военными или забронирую билет. Только нужно будет заранее покупать и туда и обратно, скорее всего за месяц, не позднее. Это нужно будет сделать, как только буду знать, в какой период нас отправят на полевую практику. Башка уже не болит, хотя состояние паскудное, но займусь книгой, разработаюсь.

* * *

В воскресенье мне больше не докучали, я уж понадеялся, что про мои похождения забыли. Как же, не могла наш комсорг при ее горячей любови ко мне, пройти мимо такого подарка. Она даже до окончания пар дотерпеть не смогла, на первой же перемене пока никто не успел выйти из аудитории, потребовала внимания и заявила, что после окончания занятия состоится комсомольское собрание, на котором будет разбираться мое недостойное поведение. Судя по победно блестящим глазам, которым комсорг на меня взирала, объявление ей доставило подлинное удовольствие. Я про себя только фыркнул, ох, чувствую, мало мне не покажется. Это ведь и объявление она сделала специально, чтобы я помучился в ожидании неприятностей. Такая вот типичная женская мстя.