Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

Я в очередной раз начал вызывать штурмовики, но по‑прежнему в наушниках стоял только треск. Радиостанция не повреждена, да и антенна цела и невредима. Так что получается, их просто нет в эфире, либо они ещё далеко.

Атака немцев продолжилась после кратковременной паузы. Пули вновь крошили кирпичную кладку, не давая поднять головы.

– 20‑й, ответь Янтарю! – прокричал я в микрофон.

В ответ был лишь монотонный треск радиопомех. Я бросил взгляд через пролом. Немцы ещё далеко, но сквозь серую пелену дыма уже проступали силуэты бронетехники. Всё сильнее доносился лязг гусениц и гул танковых двигателей. И чем противник ближе к окопам и нашим позициям, тем меньше будет шансов по ним ударить «горбатым». Естественно, не опасаясь за попадание по своим.

И тут же на склоне высоты уже начали мелькать немецкие солдаты стрелковых полков. Короткими перебежками, они продвигались от воронки к воронке, следуя в направлении наших развалин.

Десантники из окопов открывали по ним огонь, но слишком сейчас много немцев. Левый фланг, на котором и наша возвышенность, уже никем не прикрыта. Рядом с нами ещё одна позиция «сорокапятки» и оставшиеся в живых бойцы миномётного взвода.

– Обходят нас. Ближе подпускай, – крикнул Володя брату, чтобы тот раньше не открыл огонь.

В этот момент из низины «выползла» угловатая туша танка Panzer IV. Ствол его орудия, прозванный «окурком», начал медленно поворачиваться в нашу сторону.

По кирпичной кладке снаружи с сухим треском начал бить немецкий пулемёт MG‑34, прижимая нас к полу. Красная пыль летела внутрь, забивая глаза и скрипя на зубах.

Я снова и снова вызывал штурмовики, но ответа не было.

И тут вспышка на конце ствола немецкого танка.

– Ложись, выстрел! – крикнул я и упал на покрытый обломками пол.

Раздался оглушительный грохот. Танковый снаряд врезался в одну из стен на втором этаже. Пространство внутри церкви буквально заполнило серой пеленой пыли и обломков. Старинная кирпичная кладка разлетелась на сотни, а то и тысячи кусков. На спину обрушился тяжёлый град камней.

Несколько секунд я приходил в себя. Ощущение, что полностью ослеп, забилась носоглотка, а на губах почувствовал кислый вкус сухой извести. Зрение начинало выхватывать детали сквозь кроваво‑красную мглу.

Кашляя от едкой кирпичной пыли, я вцепился в брезентовые ремни тяжёлой рации. Мышцы спины горели от перенапряжения, но радиостанцию нужно убрать в более безопасное место. Если такое вообще есть в этой разрушенной церкви.

– Держи правый фланг, Коля! – донеслись до меня слова Владимира.

Снаружи продолжал работать уцелевший расчёт нашей 45 мм пушки, но им долго не удержать наступление бронетехники.

Оттащив ящики, я вновь сел рядом с радиостанцией, проверил крепление антенны и настройку частоты. Только я надел наушники, как через пролом в стене в низине вновь увидел, как полыхнула жёлтая вспышка.

Я вновь упал на пол и рефлекторно вжал голову в плечи ожидая новый удар по стенам. Очередной грохот разрыва ударил по ушам, но кладка над головой не обрушилась. Снаряд ударил рядом с церковью. Через пролом я увидел, что расчёт орудия, прикрывавший наш фланг, погиб. Теперь мы остались совершенно одни.

И вновь на несколько секунд воцарилась тишина. Немцы залегли, и как будто взяли паузу перед очередным рывком к нашим позициям. Я снова сжал микрофон и нажал на тангенту.

– 20‑й, 20‑й, 20‑й, твою мать! Ответь Янтарю! – громко произнёс я.

Но в наушниках стоял лишь монотонный треск. Штурмовики молчали.

– Танки сейчас… перенесут огонь обратно на нас, – сказал Володя, смахнув пыль с лица и размазав по нему кровь.

– И пехота у самых стен, – выдохнул Коля.

Он отполз в сторону и дрожащими пальцами взял чей‑то пулемёт ДП‑27, который к нам свалился со второго этажа.

Прокашлявшись в этой пелене, я встретился взглядом с обоими братьями.

Володя и Коля смотрели на меня глазами, в которых было столько надежды, что разочаровать их было страшным грехом. Но порадовать мне их было нечем.

Когда пыль ещё больше рассеялась, я увидел, что половина уцелевшей стены просто исчезла, открыв огромную зияющую дыру прямо в сторону наступающих немецких солдат.

– Командир, они уже близко. Самолёты летят? – услышал я Николая, пока доставал из‑под обломков планшет с картой.

Я всё ещё сидел на полу. Коля, которого каким‑то чудом не задело крупными осколками, стряхивал с себя куски кладки. Его лицо превратилось в сплошную серую маску из пыли, по которой текли капли пота и крови из рассечённой брови.

Он с диким рыком поднялся на одно колено и переместился на другую позицию. Когда он сел, то вновь взглянул на меня.

– Командир, к нам уже близко подходят. Нам их не сдержать. Где авиация⁈ – громко сказал он, держа в руках пулемёт.

Я нащупал рукой наушники гарнитуры и микрофон. Металлический ящик радиостанции был наполовину засыпан щебнем, но индикаторные лампы чудом продолжали светиться сквозь слой грязи.

Подстроив частоту, я начал вновь выходить на передачу.

– 20‑й, ответь Янтарю! 20‑й, Янтарю на связь, – прохрипел я, сплюнув кровавую слюну.

Снова и снова я нажимал тангенту, но ответа не было. Повернувшись к Николаю, я помотал головой.

– Они не прилетят, да? – сказал Коля, понимая что вопрос был риторическим.

Я тяжело дышал, сжимая стёртыми в кровь пальцами приклад ППД‑40. Глаза слезились от едкого дыма и кирпичной крошки. Сквозняк от пролома в стене внезапно разгонял густое облако пыли от уцелевшего свода апсиды.

Взрыв танкового снаряда сбил штукатурку, под которой была фреска. Не знаю, насколько она старая, но понять, что на ней было несложно.

Сквозь копоть на меня строго и спокойно смотрел лик Георгия Победоносца. Обычно я видел его изображение на коне, закалывающего змея. А сейчас он был изображён с копьём, держа левую руку на мече в ножнах.

Время словно замедлилось, а оглушающий грохот боя отступил на задний план. И как тут не вспомнить, что «дважды не умирают».

– 20‑й, я Янтарь! 20‑й, я Янтарь!

Я отпустил тангенту и убрал микрофон. Сухой щелчок контактов потонул в оглушительном треске пулемёта Николая, стреляющего в пролом и очередном разрыве мины.

В тяжёлых наушниках стояло лишь шипение и треск. Секунды ожидания казались вечностью, а по лицу и под взмокшей гимнастёркой потекли капли пота.

Я зажмурился, готовясь снова вызвать штурмовики. Поднёс микрофон, положил палец на тангенту…

– Ян…рь, Я…тарь, 20‑му… связь, – прозвучал в наушниках громкий, но слегка грубоватый голос.

Запрос прерывался от помех, но что‑то можно было разобрать.

– 20‑й, отвечаю! Отвечаю! – крикнул я.

Да так громко, что даже Вова с Николаем услышали и на мгновение повернулись. На лице обоих проскользнула улыбка.

– 20‑й Янтарю. Готов к работе. Готов! – доложил я.

– Подходим к цели. 15 километров до вас. Дай целеуказание.

Хотелось бы сказать, что вот оно спасение. Но теперь началась самая главная работа.

Сквозь пелену тумана и дыма в 100 метрах от пролома отчётливо проступали силуэты немецких солдата. Володя направил свой ППШ на них и пустил очередь.

В каменном пространстве развалин раздался, бьющий по ушам, треск длинной очереди. Вспышки из ствола на мгновение осветили закопчённые стены.

Я подполз к большому разрыву в стене, с которого прекрасно просматривалась вся полоса наступления немцев на наши позиции.

Взглянув в бинокль и сверившись с картой, я определил с какого боевого курса нужно будет работать нашим самолётам.

– 20‑й, цель – танковая колонна. Ориентир 23 – руины каменной церкви на высоте 229.

– Вас понял, – растягивал командир слова в эфире.

Вновь в эфире треск помех, а немцы сильнее начали стрелять по нашему укрытию.

Одна из групп подобралась уже на дальность броска гранаты.

Николай пустил очередь из ДП‑27, заставив немецких солдат отступить, а кого‑то и скосил насмерть. Наступающая группа мгновенно упала на землю, укрываясь в воронках.