Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

– Ложись! – крикнул я, толкая Володю в сторону одной из воронок и падая вместе с ним.

Сразу же я плотно прижал ладони к ушам, открыл рот, и в этот момент земля содрогнулась от удара. Следом раздался и звук взрыва. Он был настолько плотный, что я его почувствовал не только ушами, но и костями.

Грохот стих, и я приподнял голову. Уцелевшие остатки кирпичных стен церкви разлетелись в стороны. В небо взмыл столб дыма вперемешку с кирпичной пылью.

Увесистые куски кирпича и комья земли начали падать вокруг нас. Через несколько секунд град обломков прекратился.

– Ещё немного, и было бы поздно, – сказал я и показал ребятам в сторону траншеи.

Не дожидаясь второго залпа, мы вскочили на ноги, чтобы сделать ещё один рывок к окопам. Добежав до бруствера, я с разбегу скатился на дно траншеи.

Приземлившись, я по щиколотку ушёл в серую жижу, смешанную с кровью. В нос немедленно ударил запах крови, пороховой гари и… запах нечистот. Ногой я почувствовал, что рядом со мной лежит что‑то мягкое.

Опустив взгляд, я увидел разорванное пополам тело десантника.

– Андрей Николаич, а теперь куда? КНП ведь разрушили? – спросил у меня Коля.

– Батальонный да, но ведь какой‑нибудь из ротных КНП цел. Вот нам туда.

– Связи, наверняка, нет, – расстроено сказал Володя, пригибаясь в траншее.

– Будет. Пошли, – ответил я, и мы начали пробираться по узкому проходу между окопами.

Атака немцев была отбита, грохот взрывов и стрельбы стих, уступив место более страшным звукам. Отовсюду доносились истошные и нечеловеческие крики.

Окопная правда войны раскрывалась с новой силой.

Вова, который шёл впереди, вынужден был перешагивать через тела красноармейцев. Пройдя небольшой закуток, я увидел, как один из медиков укрывал брезентом раненого.

– Дай! Дай, говорю! – кричал парень, а санитар смотрел на него с непониманием.

Раненый десантник цеплялся за медика окровавленными пальцами и продолжал что‑то просить.

Траншея сузилась наполовину, поскольку от взрывов обвалился кое‑где бруствер. Здесь же лежали вповалку несколько убитых солдат. Чтобы пройти дальше, пришлось переступить через тела. Иначе было не пройти, а нам надо было попасть к нынешнему комбату очень срочно.

– Если не восстановим связь с корпусом, что тогда делать? – спросил Коля, следуя за мной.

– Связь в любом случае восстановится. Хоть посыльными, хоть голубями, но она будет. Вопрос только в быстроте передачи информации, – ответил я.

– Ну да. Голубями будет не быстро, – покачал головой Володя.

– Как будто посыльным быстрее, – ответил ему Николай.

Мы прошли поворот на разрушенный КНП батальона. С него как раз выносили тела убитых и разбирали завалы. Следом ещё один поворот и очередная жуткая сцена.

– Степаныч, брось его. Брось, я говорю, – сидел на корточках один из санитаров и пытался что‑то объяснить одному из бойцов.

Повернув голову, я увидел, что рядом с бруствером сидел измазанный сержант. Из его ушей и носа текли тонкие струйки крови, а сам он бессмысленно раскачивался из стороны в сторону, прижимая к груди красноармейца, который был уже мёртв.

– Всё, всё, всё, – услышал я его шёпот.

Сержант буквально баюкал на руках тело молодого бойца. Голова убитого была запрокинута, а на груди рваная рана. Кисти рук сержанта были почерневшие от копоти, и он так и продолжал сидеть.

– Потерпи, потерпи, потерпи, – повторял сержант.

– Степаныч, оставь его. Всё уже, – наклонился к нему Володя, пытаясь разжать руки сержанта.

Но тот только резко завыл и оттолкнул Васильева. Видно, что парня сильно контузило.

– Всё, всё, всё, – вновь произнёс сержант и уставился перед собой, продолжая раскачиваться.

– Степаныч, помер Димка. Отдай его, – говорил санитар, пытаясь разжать руки контуженного.

В этот момент сержант внезапно перестал качаться. Тут же он по‑звериному зарычал и оскалил зубы.

– Всё! Всё, я сказал! – прокричал сержант, ещё сильнее стискивая погибшего в объятиях.

К горлу подкатил ком от одного только взгляда на сержанта. Он сидел абсолютно с пустыми стеклянными глазами. Я слышал, что такое состояние раньше называли «выдутой душой».

Нельзя его оставлять в таком состоянии и с телом погибшего на руках.

– Подержи, – протянул я свой ППД‑40 Николаю.

Следом я отодвинул в сторону санитара и Володю, а затем опустился на корточки перед сержантом.

Надо, чтобы я был на одном уровне с его глазами. В этот момент я внимательно смотрел на Степановича. Он продолжал быть отрешённым от мира и крепче прижал погибшего.

Я медленно положил свою ладонь поверх стиснутых пальцев сержанта, которые он сцепил в замок.

– Товарищ сержант, смотри на меня. Смотри, я говорю, – произнёс я и поймал на себе взгляд Степановича. – А теперь отпусти Диму. У тебя есть приказ – держать этот рубеж.

Стеклянные глаза сержанта уже начали фокусироваться на моём лице. Раскачивание чуть замедлилось.

Свободной рукой, я нащупал что‑то в грязи. Это был ППШ, но без диска, с кривым стволом и треснутым прикладом.

– Проверьте, чтобы был не заряжен, – ответил я и передал его Володе.

Тот быстро проверил пистолет‑пулемёт и отдал мне. Я же начал медленно втискивать деревянный приклад прямо в руки сержанта, вытесняя тело бойца.

В следующие несколько секунд руки Степановича соскользнули с ремней мёртвого товарища и крепко вцепились в автомат. Санитар и Володя забрали тело погибшего, а сам сержант перестал рычать и упёрся спиной в стенку окопа.

– Кто сейчас за командира? – уточнил я у медика.

– Мне задачу ставил командир первой роты. Он на своём месте, – показал вперёд санитар.

Я кивнул, и мы продолжили идти в направлении КНП роты.

И в это же время, на фоне стонов, криков от боли и далёких звуков взрывов, в траншее кипит работа. Слышен непрерывный звук сапёрных лопаток о каменистый грунт. Все десантники отчаянно вгрызаются глубже в землю, готовясь к артобстрелу и очередной атаке.

Пройдя мимо пулемётного расчёта, я заметил как пожилой сержант, матерясь сквозь зубы, выколачивает шомполом заклинившую гильзу. Его второй номер, перемазанный глиной, пытается ему что‑то сказать, но сильно заикается.

– М… моторы гудят за лесом. Сейчас опять попрут, гады.

– Ага. Патронов всего ничего осталось. Скоро там трофеи принесут? – спросил мужик.

У полуразрушенной стенки окопа сидели трое бойцов, передавая по кругу пухлую самокрутку из газеты.

– Второго взвода нет. Комбата нет. Комиссара нет. Смирнова убило, Паше вон ноги оторвало, – говорил один из них, затягиваясь самокруткой.

– Если с фланга опять танками навалятся, нас тут всех положат. Вон на высоте ничегошеньки не осталось, – отвечал ему товарищ.

Третий боец с перебинтованной головой жёстко оборвал его.

– Отставить сопли жевать! Передавай курево дальше, – ворчал он.

Пройдя ещё несколько метров, вновь заговорил Николай.

– Люди на пределе. Если немецкая броня опять до бруствера докатится, одними гранатами мы их не удержим.

– Авиацию будем звать, да командир? – обратился ко мне Володя.

– Будем звать. Но они тоже в средствах ограничены.

Коля утёр грязный лоб, размазывая кровь из раны. КНП уже было в пределах видимости.

– А вообще, главное, что мы высоту удержали. Если честно, уже думал, сомнут нас, – размышлял он.

Вова кивнул, соглашаясь с братом. Он мечтательно поднял глаза к небу, сделал глубокий вдох и вздохнул.

– Эх, сейчас бы в речке искупаться, да Коль?

– Сходил бы. И с удочкой бы посидел. Помнишь, как дома – управился и только пятки сверкают. Бегом на берег!

Когда вокруг столько смертей, а впереди пугающая неизвестность, как никогда хочется жить. Хорошо, что ребята перевели тему разговора. Надо бы поддержать диалог. Да и самому интересно, кто рядом со мной. Однако, меня ребята опередили.

– Андрей Николаевич, а вы откуда родом?

– С Поволжья я.

– А мы с Пскова. Ну так, тридцать километров от него, – рассказал Коля.