— Постараюсь.
— И ещё. Свяжись с отцом Пименом. Пусть он Закон Божий преподаёт. Это успокоит родителей — увидят, что дело богоугодное, не бесовщина какая-то.
Степан записал.
— Отец Пимен — хороший выбор. Он вас уважает. Согласится.
— Тогда действуй. Время не ждёт. Хочу к осени первые занятия начать.
Степан поднялся, забирая свою папку.
— К осени успеем, Андрей Петрович. Обещаю.
Он вышел, а я остался сидеть, глядя в окно. За стеклом виднелись бараки, дымы из труб, снующие фигуры рабочих. Где-то там, среди них, бегали дети — грязные, оборванные, предоставленные сами себе. Скоро они сядут за парты. Будут учить буквы, цифры, молитвы. И через десять лет, может, кто-то из них станет инженером, кто-то — учителем для следующего поколения, кто-то — управляющим.
Это было правильно. Я это чувствовал.
* * *
Следующим вопросом было убедить родителей. И вот тут я понимал, что будет сложно.
Перед разговором с народом я решил заручиться поддержкой того, чьё мнение имело вес. Игнат был не просто моей правой рукой — он был голосом здравого смысла, мостом между мной и простыми работягами. Если он сомневается, значит, и остальные засомневаются.
— Андрей Петрович, ты это серьезно? — Игнат сидел напротив меня в конторе, крутя в руках глиняную кружку. В его взгляде читалось искреннее непонимание. — Мы когда в прошлый раз собирались со Степаном ехать, я не шибко верил то в эту затею, думал, ты уже передумал… Грамоте учить? Их?
Он кивнул в сторону окна, где суетились рабочие.
— Их детей, Игнат. Их детей.
— Да на кой-ляд им это сдалось? — Игнат стукнул кружкой по столу, расплескав квас. — Мужик должен уметь топор в руках держать, кайлом махать, лошадь запрячь. А буквы… Это барская забава. Вы их только испортите. Зазнаются, работать руками не захотят. Будут нос воротить от навоза.
— А мне и не нужно, чтобы они навоз всю жизнь месили, — жестко ответил я. — Мне нужны мастера. Мне нужны люди, которые смогут прочитать чертеж и не перепутать сажени с вершками. Мне нужны учетчики, которые не будут воровать просто потому, что не умеют считать и думают, что их не поймают. Мне нужны механики для паровых машин, которые мы скоро поставим. Ты понимаешь, Игнат? Будущее — оно не за мускулами. Оно за головой.
Игнат помолчал, хмуря брови.
— Оно-то, может, и так, командир. Ты голова, тебе виднее. Только вот мужики не поймут. Не отдадут детей.
— Отдадут, — усмехнулся я. — У меня есть аргумент, против которого ни один мужик не устоит.
— Какой? Кнутом загонишь?
— Нет, Игнат. Рублем.
Крестьяне и рабочие в этом мире относились к грамоте настороженно. Для большинства из них книжная учёность была чем-то барским, ненужным, даже опасным. «Много будешь знать — скоро состаришься», — говорили они. Дети для них — рабочие руки. Пускай маленькие, но руки. Мальчишка в семь лет уже мог воду носить, дрова колоть, за скотиной смотреть. Девчонка — помогать матери по хозяйству. А тут барин хочет их в школу загнать, вместо того чтобы пользу приносили.
Я созвал общее собрание. Велел Игнату обойти все прииски и сказать: кто имеет детей от семи до двенадцати лет — явиться в конторе на следующий день. Обязательно.
Они пришли неохотно, хмурые, настороженные. Человек сорок, может, пятьдесят. Мужики и бабы, кто в чём — кто в латаных рубахах, кто в потёртых сарафанах. Стояли кучками, переговаривались вполголоса, бросали на меня косые взгляды.
Я вышел на крыльцо конторы, чтобы всех было видно и слышно. Игнат встал рядом, скрестив руки на груди — молчаливая поддержка и напоминание, что я здесь хозяин.
— Слушайте сюда! — начал я громко. — Собрал вас по важному делу. Решил я открыть школу. Для ваших детей.
Толпа зашевелилась. Послышались удивлённые возгласы, кто-то хмыкнул недоверчиво.
— Школу? — переспросил один из мужиков, здоровенный детина с рыжей бородой. — Это ещё зачем?
— Затем, чтобы дети ваши грамоте обучались. Читать, писать, считать. Закону Божьему. Чтобы людьми становились толковыми, а не скотами безграмотными.
Рыжий нахмурился ещё сильнее.
— Нам грамота ни к чему, Андрей Петрович. Мы и так живём. Отцы наши не учены были, и мы выросли. Дети наши тоже проживут.
Послышался одобрительный гул.
Я ожидал этого.
— Проживут, — согласился я. — Как вы. В бараке, на казённых харчах, без копейки за душой. А хотите, чтобы они жили лучше?
Рыжий замолчал, сопя.
— Слушайте, что скажу, — продолжил я. — Кто у меня больше получает? Простой землекоп или бригадир?
— Бригадир, — буркнул кто-то из толпы.
— Правильно. А почему? Потому что бригадир не просто лопатой машет. Он людей организует, отчёты ведёт, за работой следит. А для этого грамота нужна. Семён, Михей, Фёдор — они потому и бригадиры, что голова на плечах есть и хоть немного читать-писать умеют.
Я обвёл толпу взглядом.
— Ваши дети пойдут в школу. Научатся грамоте. К пятнадцати годам они будут читать, писать, считать. Я их не в забой отправлю, а к мастерам. К Архипу в подмастерья, к Степану в контору, к бригадирам в помощники. Они будут получать не рубль в месяц, как землекоп, а три, пять. Может, и больше, если головастые окажутся.
Это их зацепило. Я видел, как загорелись глаза у некоторых. Деньги — аргумент, который понятен всем.
— А если не пойдут в школу? — спросила одна из баб, худая, с впалыми щеками. — Если мы их дома оставим?
Я посмотрел на неё холодно.
— Если не пойдут — вырастут такими же, как вы. Безграмотными. Будут пахать до седых волос за гроши. И их дети — тоже. И внуки. Хотите так?
Она опустила глаза.
— Не хотим, Андрей Петрович. Только… боязно как-то. Книжная учёность — она не для нас. Это барам надобно, а мы люди простые.
— Были простые, — поправил я. — А теперь у вас есть шанс стать не такими простыми. Я даю вам этот шанс. Бесплатно. Более того — дети в школе будут получать горячий обед. За мой счёт.
Толпа загудела. Горячий обед — это серьёзно. Многие семьи еле сводили концы с концами, экономили на всём. Лишний рот накормить — проблема. А тут кормить будут, да ещё и учить.
— И ещё, — добавил я, повышая голос. — Пока дети учатся, я буду платить семье. Не много, но буду. Пять копеек в день на ребёнка. Это полтора рубля в месяц. Считайте, что ребёнок работает — только не лопатой, а головой.
Это был козырь. Я знал, что деньги решат дело. Крестьянин и рабочий — он прагматик. Ему нужна выгода, ощутимая, в рублях и копейках. И я ему эту выгоду давал.
Рыжий бородач почесал затылок.
— Пять копеек в день, говоришь? И обед? И потом работу хорошую обещаешь?
— Обещаю. И выполню. Я когда обещаю — всегда выполняю. Вы это знаете.
Он кивнул медленно. Остальные тоже закивали. Моя репутация работала на меня. За год они убедились: Воронов слово держит.
— А учителя кто будут? — спросил кто-то. — Не басурманы какие?
— Учителя будут свои, православные. Степан Михайлович найдёт. Плюс отец Пимен сам Закону Божьему учить будет. Батюшка! Чем не порядок?
При упоминании отца Пимена атмосфера разрядилась окончательно. Священник был авторитетом. Если он участвует — значит, дело чистое, не бесовское.
— Ну, коли батюшка… — пробормотала одна из баб. — Может, и правда оно к лучшему.
— К лучшему, — подтвердил я. — Поверьте мне. Через десять лет вы мне спасибо скажете, когда дети ваши приличную работу получат и деньги домой приносить начнут.
Я сделал паузу, потом добавил жёстче:
— Но слушайте сюда. Это не просьба. Это моё решение. Все дети от семи до двенадцати лет идут в школу. Обязательно. Кто откажется — тому долю понижу. На десятую часть. Потому что я вкладываю деньги в ваших детей, в будущее артели. А кто против будущего — тот против меня. Понятно?
Толпа притихла. Угроза была ясна. Никто не хотел терять даже десятой части заработка.
— Понятно, Андрей Петрович, — пробурчал рыжий. — Коли так… пущай учатся.
