Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Пока писал, краем глаза видел, как двое конюхов подняли Шпаргина под руки, повели его медленным шагом к машине, ожидавшей у края поля, чтобы отвезти в госпиталь при олимпийской деревне на снимок.

Леднев за все время не сказал ни слова. Стоял у ограждения, глядя на серое поле впереди, где утренний туман уже начинал редеть под первыми лучами солнца, пробивающимися через плотную облачность.

Когда я вернул планшет администратору, Леднев подошел ближе, протянул руку без лишних предисловий.

– Значит, теперь мы вместе, – сказал он, пожимая мою ладонь коротко и крепко. – Лошадь тебе нарядят к обеду, конюх покажет денник. Маршрут разберем вдвоем после завтрака, время еще есть, хоть и немного.

– Спасибо.

– Не за что пока благодарить, – он усмехнулся, не зло, а устало. – Три дня это не срок для нормальной подготовки, а для форс‑мажора хватит. Не первый раз в этом спорте что‑то идет не по плану, привыкай уже сейчас, раз попал в эту компанию.

Он развернулся и пошел к трибуне, где Тишин уже отдавал распоряжения насчет моего размещения в конюшне и переоформления снаряжения. Я остался стоять на мокром поле еще минуту, глядя вслед машине, увозившей Шпаргина за пределы комплекса, туда, где утренний туман плотнее оседал над низкими квебекскими холмами.

Денник, отведенный под нового коня, стоял в дальнем ряду конюшни, у самой стены, куда через щели в дощатой обшивке пробивался дневной свет узкими полосами. Конюх, канадец лет пятидесяти, в клетчатой рубашке навыпуск и высоких резиновых сапогах, ждал у решетчатой двери, заложив руки за спину.

– Донован, – представился он, протягивая руку, и добавил через переводчицу, шедшую рядом с папкой документов, – конь по кличке Ронин, гнедой, семь лет, привезен с фермы под Шербруком две недели назад специально под запасных участников турнира.

Переводчица, молодая женщина из советской делегации, повторила фразу по‑русски, чуть запинаясь на непривычной кличке.

Я подошел к решетке, остановился в трех шагах, не сразу входя внутрь, как приучил себя за годы у Никитина и Зорина. Ронин стоял в глубине денника, повернув голову в мою сторону, уши настороженно двинулись вперед, одно отвел назад, к двери, откуда доносился шум остальной конюшни.

Гнедой, почти без отметин, крепкого сложения, ниже ростом, чем Гранат, но шире в груди, с коротковатой шеей, что для быстрого сбора перед прыжком иногда идет в плюс, хотя иногда мешает.

Донован что‑то сказал переводчице, та сказала мне:

– Говорит, конь спокойный, но чужого всадника проверяет первые полчаса, потом слушается ровно. За две недели уже возил троих запасных с разных команд на ознакомительных заездах, никого не подвел.

Я открыл щеколду, вошел и аккуратно прикрыл дверь за собой. Сделал глубокий выдох, низкий, через нос, тот самый, каким когда‑то успокаивал Орлика в Кузнецке, потом Граната на зональных. Ронин повел ухом на звук, но не шевельнулся на месте.

Я постоял минуту, ничего не делая. Донован за решеткой молчал, наблюдал, не вмешивался, видно, привык к разным манерам всадников, встречавшихся ему за эти недели.

Через минуту конь опустил голову чуть ниже, переступил передней ногой и повернулся боком. Я сделал шаг, потом другой, оказался у плеча, поднял левую ладонь сбоку, на уровне глаза животного, дал обнюхать.

Положил ладонь на холку, продавил по кругу, не сильно, нащупывая напряжение под кожей. Ронин повел спиной, мелкая дрожь пробежала под рукой, но конь не отстранился, стоял ровно, лишь хвост качнулся один раз, отгоняя невидимую муху.

– Быстро находишь общий язык, – сказал Донован через переводчицу, когда я вышел из денника через десять минут. – У некоторых уходит дольше, животное чувствует спешку, отвечает тем же.

– Спешка есть, только показывать ее коню нельзя.

Донован усмехнулся, не дожидаясь перевода, видно, понял интонацию без слов.

Седловку назначили через час, чтобы дать коню время привыкнуть к новому запаху рядом, освоиться после утреннего беспокойства в конюшне, вызванного суетой вокруг переоформления. Донован принес седло, потник, оголовье, разложил на перекладине рядом с денником.

– Седло английское, конкурное, олимпийского образца, – пояснил он, расправляя потник. – Не такое, к какому вы привыкли у себя, посадка глубже, стремена короче обычного строевого образца.

Я осмотрел седло, провел ладонью по кожаному сиденью, сразу ощутил разницу. Это седло более плоское, чем казенное советское, с высокой передней лукой.

Мы наложили потник на спину, без складок, Донован разгладил его ребром ладони от холки к крупу.

Наложили седло, я сам подтянул подпругу, проверил на два пальца между ремнем и боком коня, как учил еще Никитин на Зефирке много лет назад.

– Не затягивай туго, – сказал Донован, наблюдая за движением моих рук. – Этот конь не любит, когда стягивают резко, начинает раздуваться, потом подпруга слабнет на маршруте.

Я подтянул еще на одну дырку, медленно, дал коню время привыкнуть к нарастающему давлению, не одним рывком. Ронин переступил ногами, но не напрягся всем корпусом, как бывает у лошадей, не доверяющих новому седоку.

Надел оголовье, конь принял трензель спокойно, разжал зубы без сопротивления, второй знак за утро, что проверка идет в мою пользу.

Вывел коня на разминочную площадку, где уже дожидался Леднев с картой маршрута в руках, расчерченной от руки, по памяти, после единственного просмотра трассы утром.

– Смотри, – Леднев расстелил лист на ограждении, придавил углы камнями, чтобы не унесло ветром. – Двенадцать препятствий, порядок такой же, как на большинстве олимпийских маршрутов последних лет, тройник на входе, оксер после первого поворота, канава с водой в середине, потом связка в три темпа на выходе. Высота стандартная, метр десять – метр двадцать, ничего сверх обычного, но время дают жесткое, норма две минуты пятнадцать.

Я прошел глазами по схеме, отмечая порядок поворотов, представляя, как поведет себя незнакомый конь на каждом отрезке.

– Разведка маршрута сегодня после обеда, всем участникам разрешат пройти пешком, без лошади, посмотреть разметку и грунт, – продолжил Леднев. – Я пойду с тобой, у меня опыт есть, покажу, на что смотреть в первую очередь на чужом поле.

– Спасибо.

– Не надо благодарить, вместо этого слушай внимательно, – он свернул карту, убрал в нагрудный карман куртки. – Три дня не срок, чтобы разучивать заново то, что должно быть в руках само собой. Наша задача не переучить тебя, а быстро состыковать то, что ты умеешь, с тем, что тут, в Бромонте, есть под рукой.

После обеда, в столовой при конном комплексе, тесном павильоне с длинными столами и раздачей у дальней стены, я сел рядом с Ледневым. Взял поднос с непривычной канадской едой, стараясь не задерживаться взглядом на незнакомых блюдах, помня наставление Тишина в первый вечер о непривычном количестве еды.

Разведку маршрута назначили на два часа дня, когда солнце поднялось выше, туман окончательно сошел с поля, трава подсохла и уже не липла к обуви влажными травинками.

Участников выпускали на поле группами, по десять человек, с судьей‑распорядителем, следящим за порядком движения, чтобы никто не задерживался у препятствий дольше положенного и не мешал следующей группе.

Маршрут, размеченный флажками, разворачивался длинной петлей через все поле, от стартовой линии у трибун до финишных ворот в дальнем углу. Я шел рядом с Ледневым, тот держал в руке блокнот, куда заносил короткие пометки после осмотра каждого препятствия.

Первое, чухонец на крестовине, невысокий, метр десять, ничего сложного на вид, но стоял на легком подъеме, едва заметном глазу, различимый только по тому, как трава чуть меняла оттенок дальше по склону.

– Здесь конь может выпрыгнуть выше, чем кажется с земли, – сказал Леднев, останавливаясь у препятствия, разглядывая грунт под ногами. – Подъем короткий, но лошадь его чувствует задними ногами перед самым отрывом, добавляет мощности непроизвольно. У меня пару лет похожая история была на первом старте в Москве, на зональных соревнованиях.