Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

Завтрак в столовой олимпийской деревни начинался с семи. Я взял привычный набор, кашу, яйца, сок, стараясь не отступать от заведенного распорядка, как учил Тишин в первый день.

За соседним столом сидели канадские гимнасты, разговаривали громко, смеялись чему‑то своему.

Тишин подошел к нашему столу с расписанием на день, коротко зачитал. Автобус в восемь, конюшня в девять, разминка в десять, старты по программе с одиннадцати.

Автобус до Бромонта шел через город, потом через пригороды, потом мимо холмов, знакомых уже за три дня разведки. Утренний туман к нашему приезду почти рассеялся, только у низин над рекой еще держались редкие клочья.

В конюшне Донован ждал у денника, кивнул, показал рукой на Ронина, уже почищенного, с расчесанной гривой. Конь переступал ногами, вертел ушами на звуки просыпающейся конюшни, ржание из соседних рядов, стук копыт по деревянному настилу, голоса конюхов разных стран.

Я провел с конем время перед седловкой, как приучил себя за годы, положил ладонь на холку, продавил по кругу и дождался, пока уши встанут ровно.

Седловку сделал сам, Донован только придерживал повод.

Подпруга на два пальца, стремена по длине руки, оголовье конь принял спокойно.

К десяти часам разминочная площадка заполнилась участниками разных сборных. Прошел два круга шагом, потом рысью, потом легким галопом без прыжков, разогревая коня постепенно, не форсируя.

Леднев подъехал рядом на своей лошади, придержал шаг.

– Маршрут ты знаешь. Конь тебя слушает. Остальное сейчас не важно.

– Понял.

– Не понял, а знаю, – поправил он привычной уже фразой. – Разница есть.

Трибуны к этому времени заполнились примерно наполовину, флаги разных стран трепетали на ветру над въездом, разносило запах свежескошенной травы по всему полю.

Стартовый протокол висел на щите у судейского стола. Список фамилий по номерам, моя вписана внизу от руки, чернила еще свежие.

Судья‑информатор объявил первую тройку через громкоговоритель. Прозвучала ирландская фамилия, диктор с трудом справился с произношением, растянул гласные неправильно.

Я отвел взгляд от ограждения, где всадник в зеленой форме выходил на линию, вернулся к Ронину, проверил подпругу еще раз, на ощупь, пальцами.

Онищенко прошел мимо в полном снаряжении, шлем под мышкой, остановился на секунду.

– Держись ровно. Конь чужой, не дергай его сомнением. Три дня мало, но хватит, если не суетиться.

Кивнул и пошел дальше к своему деннику.

Издалека донесся голос диктора, объявляющего результат ирландца, ровный, деловой тон, я не разобрал цифры.

Тишин стоял у ограждения неподвижно, держа закрытый блокнот под мышкой.

Я подвел Ронина к предстартовой зоне. Судья с планшетом сверил номер на форме со списком, кивнул и отступил в сторону.

Леднев вышел на старт раньше меня, отдельным заездом. Услышал издалека, как диктор назвал его фамилию, потом мелькнул флажок судьи и раздался стук копыт по мягкому грунту, набирающий темп.

Я ждал своей очереди у линии, чувствуя, как Ронин переступает под седлом, прядает ушами на нарастающий вокруг шум.

Донован у ограждения махнул рукой, крикнул что‑то по‑английски, не разобрал слов, но тон был ободряющий.

Судья на вышке проверил секундомер, поднял планшет, сверил мой номер в последний раз.

Леднев закончил маршрут где‑то за спиной, донесся гул трибун, ровные аплодисменты, не разобрал, чисто прошел или со штрафом.

Подвел коня вплотную к стартовой линии. Собрал повод покороче. Пятки вниз, корпус чуть вперед, как учили с самого детства.

Судья поднял флажок.

– Готов?

Я кивнул.

Флажок замер в воздухе на долю секунды.

* * *

Патрик вывел Дачесс на стартовую линию, собрал повод покороче, подался вперед в седле. Флажок судьи пошел вниз.

– Пошел!

Кобыла сорвалась с места ровным галопом, без рывка. Первое препятствие, чухонец на подъеме, взяли с небольшим запасом высоты. Патрик почувствовал, как задние ноги коня добавили мощности на коротком склоне, но удержал посадку, не позволил инерции выбросить корпус назад.

– Чисто, – донеслось от судьи у первого барьера.

Калитка с подвесными досками. Доски качнулись на легком ветру, скрипнули металлическими крючками. Дачесс дернула ухом на звук, но не сбилась с темпа, прошла ровно, без задержки в шаге.

Тройник в подъем взяли с ходу, Патрик направил кобылу коротким уверенным шенкелем, не позволяя ей замедлиться перед препятствием.

Оксер после первого поворота. Патрик отсчитал темпы галопа заранее, вспоминая слова тренера с утренней разминки, не зажимать повод перед широким барьером. Отпустил руку на длину, дал кобыле самой найти нужную растяжку в воздухе.

Прыжок вышел длинным, чистым, передние ноги легко перенесли корпус через оба барьера подряд, задние прошли впритирку, не задев верхней жерди.

Дальше по маршруту лежал ров с водой, темная вода отражала полуденное солнце мутным блеском. Дачесс на подходе замедлила шаг на полтемпа, Патрик почувствовал сомнение через повод, но не стал давить шенкелем резко, послал ровно и спокойно.

Кобыла прыгнула, взяла воду с запасом, ни одна капля не поднялась из‑под копыт.

Стенка из крашеных досок, потом связка из двух барьеров в два темпа, все чисто, без заминок. Патрик держал ритм ровно, чувствуя, как кобыла втягивается в работу, доверяет руке все больше с каждым препятствием.

Двойная связка на выходе, три барьера подряд, самый сложный участок маршрута. Патрик зашел на длинной ноге, угадал темп с первого раза. Первый барьер чисто, второй чисто.

На третьем, последнем барьере связки, Дачесс чуть придержала шаг, не хватило одного полного маха, чтобы собраться так же чисто, как на предыдущих двух. Задняя нога тронула верхнюю жердь, планка качнулась в опорах, но устояла на месте.

– Касание, – донеслось от судьи. – Штраф четыре очка.

Патрик довел кобылу до финишных ворот, перевел на шаг и потрепал по мокрой от пота шее.

К обеду, когда результаты по этапу свели в общий протокол, его сумма, четыре штрафных очка, держалась лучшей среди всех стартовавших в первой половине списка. Никто из выступавших раньше не показал результата чище.

Но список продолжался и после обеда, и одним из последних номеров, вписанным на щите от руки, чернилами, еще свежими после утренней спешки с переоформлением, стоял советский участник, о замене которого судейская коллегия узнала лишь накануне вечером.

* * *

Флажок судьи замер на долю секунды и пошел вниз.

– Пошел!

Ронин сорвался с места ровным галопом, без рывка, будто чувствовал напряжение всадника и решил не добавлять к нему собственного.

Первое препятствие, чухонец на легком подъеме, мы взяли с небольшим запасом высоты. Я почувствовал, как задние ноги коня добавили мощности на коротком склоне, но удержал корпус вперед, не позволил инерции откинуть меня назад, как когда‑то откинуло на Гранате в Пензе.

– Чисто, – донеслось от судьи у барьера.

Калитка с подвесными досками качнулась на ветру, скрипнула крючками. Ронин дернул ухом на звук, но не сбился с темпа, прошел ровно, доверяя моей руке больше, чем я ожидал после всего одного дня знакомства.

Тройник в подъем взяли с ходу, коротким уверенным шенкелем, без сомнения в движении.

Оксер после поворота. Я отсчитал темпы галопа заранее, за шесть шагов до отрыва, вспоминая тот злополучный заезд на зональных, когда зажал повод и получил отказ прямо перед барьером. Отпустил руку на длину локтя, немного придержал коня и отправил вперед.

Прыжок вышел длинным и быстрым. Передние ноги спокойно пересекли оба препятствия, задние ноги пролетели намного выше, я почувствовал.

Ров с водой виднелся по курсу дальше. Ронин на подходе ничуть не замедлился, продолжал скакать все также быстро, я даже хотел его притормозить, но не стал. Решил лучше довериться коню, послал быстро и решительно, тем самым движением без слов, каким успокаивал его утром в деннике.