Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Несмотря на жар от горна, по спине Ильи пробежал предательский холодок. Окинув взглядом пространство, заваленное сухой стружкой и промасленным тряпьем, он поежился.

— Иван Петрович, а не полыхнет? — опасливый шепот эхом отразился от деревянных стеллажей. — Горючего здесь — на добрый пожар. Сгорим к бесу, Пантелеич и костей не соберет.

— Не дрейфь, — буркнул Степан.

Его мысль текла по-кузнечному практично. Не дожидаясь команды, гигант направился к бочке. Ухватив старую рогожу, он с натужным кряхтением утопил её в ледяной воде. Ткань, жадно напитавшись влагой, вмиг налилась тяжестью. Оставляя за собой мокрый след и шлепая по лужам, кузнец выволок тяжелую ношу в самый глухой угол мастерской. Там, на стене, черной от копоти, он распял мокрое полотнище. Прилипнув к кирпичам, рогожа превратилась в надежный щит.

— Готово, — бросил он, вытирая ладони о просмоленные штаны. — Пали.

Сомнения все еще терзали Илью, однако он поспешно обошел кузню, одну за другой гася масляные лампы. Желтые язычки пламени неохотно умирали, отдавая пространство густому, почти осязаемому мраку. Когда последний фитиль угас, единственным источником света осталось багровое, пульсирующее дыхание углей в горне. В этом зловещем зареве силуэты троих мужчин — склоненные фигуры, блеск металла в руках Кулибина — напоминали участников древнего обряда.

Старый механик шагнул в центр полумрака. Трость в его руке качнулась, и серебряная саламандра хищно блеснула, ловя отсветы углей.

Пальцы сомкнулись на рукояти. Из чрева трости донесся протестующий скрежет металла — звук пружины, сжимаемой до предела. Энергия, способная швырнуть булыжник на десяток саженей, оказалась заперта в стальном капкане.

Развернувшись к мишени, он не стал щуриться или выцеливать пятно мокрой рогожи. Движение было будничным и спокойным — так указывают дорогу путнику. Просто вытянутая рука. Просто палец, нащупавший знакомую чешуйку на хребте саламандры.

Легкое нажатие.

Маслянистый щелчок. Наконечник откинулся, обнажая жало. В темноте этого не было видно, но Илья и Степан, знавшие, что сейчас открылось сопло и замерло в ожидании кресало, невольно вжались спинами в холодную стену.

Кулибин выдержал паузу. Секунды растянулись в вечность, заполненную лишь треском остывающих углей да сбитым дыханием зрителей.

— Глядите!

Большой палец вдавил кнопку — гагатовый глаз зверя.

Скрежет рванул барабанные перепонки: сталь вгрызлась в камень. Зазубренное колесико, взвизгнув, чиркнуло по пириту, высекая рой золотых огненных пчел. Искры на долю секунды озарили сосредоточенный профиль Кулибина, но в то же мгновение освобожденная пружина с чудовищной силой ударила по поршню.

Утробный рев раскатился по мастерской.

Ву-у-уф!

Из сопла вырвались ослепительно-оранжевые стрелы огня с ядовито-синими прожилками у основания. На миг кузня утонула в неистовом свете, выхватившем из мрака каждую трещинку в кирпиче, каждую пылинку и два перекошенных от ужаса и восторга лица мастеров.

Огненный вал, прожив всего пару секунд, ударил в цель.

Раздалось оглушительное шипение — будто раскаленную добела болванку швырнули в прорубь. Влажная ткань взорвалась облаком перегретого пара. Там, куда пришелся удар, рогожа мгновенно высохла, почернела и осыпалась тлеющими лохмотьями, наполнив воздух едкой вонью паленой пеньки.

И всё кончилось. Вспышка погасла, рев стих, и на мастерскую вошла тьма, ставшая после ослепительного взрыва еще плотнее. Только в дальнем углу злыми красными глазками перемигивались угли на остатках мишени, да в горле першило от густого, удушливого чада.

Когда зрение вернулось, первым оцепенение стряхнул Илья. Отшатнувшись от стены, словно от невидимой взрывной волны, он судорожно перекрестился на догорающие угольки. Восторг сменился бледной маской страха: вместо хитроумной механики перед ним разверзлась первобытная стихия, послушная лишь нажатию кнопки.

— Матерь Божья… — выдохнул он.

Степан же и бровью не повел. Вросший в землю кузнец взирал на творение рук своих с мрачным почтением. В огне, сожравшем мокрую ткань за мгновение, он видел простой инструмент. Размашисто осенив себя крестным знамением он прогудел в бороду:

— Свят, свят, свят… Воистину бесовская снасть. С такой и на медведя в одиночку сподручно. Плюнешь ему в харю таким гостинцем — шкура враз обуглится, и дух вон.

Повернувшись к Кулибину, кузнец уже не улыбался. В его взгляде читалось мужское понимание: правила игры изменились. Уличная стычка с такой «игрушкой» в руках была не столь страшна. Степан, чьи кулаки помнили немало драк, нутром чуял — эта вещь может качнуть чашу весов.

Не говоря ни слова, Кулибин подошел к стене. Носок тяжелого сапога вмял последние тлеющие ошметки рогожи в мокрый каменный пол. Дым иссяк.

Вернувшись к верстаку, механик поднял трость. Легкий щелчок — и наконечник скрыл смертоносную начинку, вернув предмету вид безобидного джентльменского аксессуара. Замерев над верстаком, он отсутствующим взглядом буравил эбеновую поверхность, поглаживая ее загрубевшим пальцем. В этом слиянии дерева и стали виделся триумф инженерной мысли, груз ответственности.

«Как же так вывернулось? — мысль билась тяжелая, неотвязная. — Затевали потеху. А выковали… Что? Не понятно. И ведь не дернул никто за руку, не остановил. Напротив, гнал идею, как коней на переправе: поршень мощнее, пружину злее, сопло хитрее. Будто не сам чертил, а кто-то незримый водил рукой по бумаге: „Делай, Иван, делай. Пригодится“».

Он вспоминал Григория Пантелеича после атаки на конвой машины. Бледное, осунувшееся лицо, жесткий блеск в глазах — взгляд человека, заглянувшего в бездну. Кулибин знал, что ни острый ум, ни императорские патенты не спасают от ножа в подворотне. Вспомнились рассказы Толстого: топоры, крошащие железо кареты, свинец, рикошетящий от брусчатки. Они прошли по краю. Враг, кем бы он ни был, лишь затаился, выжидая момент для нового удара.

Трость была их ответом. Не имея возможности окружить Григория полком лейб-гвардии, они вложили ему в руку карманный ад. Последний довод в споре, где слова ничего не стоят.

Кулибин медленно покачал головой. Голос его прозвучал тихо:

— Игрушка, конечно, знатная. — Он обвел притихших мастеров тяжелым взглядом. — Дай Бог, чтобы нашему Пантелеичу он никогда не пригодился.

Трость легла на бархатную подложку. От стального кончика, все еще хранящего тепло выстрела, вилась едва заметная струйка сизого дыма, смешиваясь с горьковатым духом сгоревшего спирта. Она покоилась на ткани — обманчиво тихая, хранящая в черном сердце единственный огненный выдох.

Илья и Степан молчали. Слова были лишними.

Глава 9

Серый свет раннего утра уже сочился сквозь шторы, мешаясь с горьковатым запахом дыма. В камине, изредка постреливая искрами, дотлевали последние поленья. Опершись на трость с бронзовой саламандрой, я разглядывал свои руки. Эти пальцы казались чужим, бесполезным придатком. Социальные лифты этой эпохи напоминали неисправные качели: сегодня ты гений и герой салонов, завтра — униженный проситель, чей шедевр арестован попами для «богословской экспертизы».

Мозгу срочно требовалась загрузка. Необходимо было найти задачу с четким, логичным решением, способную вытеснить из черепной коробки вязкую придворную муть.

Память услужливо подкинула образ Николя. Мальчик, увезенный доктором Беверлеем в загородное имение, стал той самой точкой опоры. Его случай представлял собой чистое уравнение с одним неизвестным, свободное от интриг.

Придвинув стопку чистой бумаги, я схватил авторучку. Следовало зафиксировать догадки, пока поток текучки не размыл их четкие контуры. Освобожденный от ювелирной лихорадки рассудок заработал. Внутри проснулся Анатолий Звягинцев, ювелир из XXI века, привыкший опираться исключительно на факты.