Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Ровные строки ложились на бумагу, «осмелюсь поделиться с вами некоторыми соображениями касательно нашего юного пациента, кои не давали мне покоя всю ночь…»

Письмо следовало начать с политеса — реверанс в сторону опыта доктора, благодарность за участие, — и лишь затем переходить к сути. Свинцовые трубы или белила на стенах, при всей их вредности, убивают годами, исподтишка подтачивая здоровье. Здесь же картина болезни выглядела слишком резкой, даже агрессивной. Для столь стремительного угасания требовался мощный катализатор, концентрированный источник яда, действующий быстро и наверняка.

Всплыли слова Николя: «В солдатики играл… Оловянные. Отец покупал на ярмарке. А я их плавил».

Отложив ручку, я встал и, постукивая тростью, прошелся по кабинету. Химико-физическая модель катастрофы выстроилась.

Прежде всего — состав сплава. «Оловянные» солдатики являлись лишь маркетинговым ходом. Настоящее олово стоило дорого, поэтому для удешевления и легкоплавкости в сплав щедро добавляли свинец, порой доводя его долю до половины веса. Под видом безобидной игрушки ребенок получал кусок твердого яда.

Далее — процесс. Плавка суррогата над свечой в замкнутом, сыром помещении. При нагреве свинец окисляется, образуя летучие пары. Перед глазами встала жуткая картина: мальчик, склонившийся над пляшущим огоньком, полной грудью вдыхает невидимое облако оксидов. Прямой путь в кровоток, минуя все защитные барьеры организма.

И, наконец, контакт. Руки, покрытые свинцовой пылью, тянулись в рот, к еде. Пероральная доза добивала его изнутри, накапливаясь в костях и нервной системе.

Это «хобби», невинное детское литейное производство, послужило спусковым крючком, превратившим вялотекущее недомогание в острую интоксикацию.

Вернувшись к столу, я заставил перо скрипеть с удвоенной скоростью.

«…Пришел к выводу, — писал я, облекая факты в деликатную форму гипотез, — что первопричиной резкого ухудшения состояния мальчика могло стать его увлечение. „Оловянные“ солдатики, как известно, зачастую содержат в себе значительную долю свинца. При плавлении сего металла в помещении образуются летучие „купоросные дымы“, проникающие в самую кровь…»

Следом пошли рекомендации, рисковавшие показаться Беверлею странными.

«…Размышляя о природе ядов, я еще припомнил труды древних лекарей, советовавших при „порче металла“ употреблять продукты, богатые природной серой. Капуста во всех ее видах, лук, чеснок… Сера, как утверждали алхимики, имеет свойство „связывать“ тяжесть, помогая организму извергнуть ее. Включение сих простых овощей в рацион пациента может принести облегчение…»

Звучало как знахарство, однако серосодержащие аминокислоты действительно являются природными хелаторами. Пусть Беверлей сочтет это причудой, лишь бы последовал совету. Вдогонку я добавил упоминание о легких мочегонных сборах — толокнянке, брусничном листе — для ускорения вывода токсинов, вновь прикрывшись авторитетом «старинных травников».

Перечитав написанное, я хмыкнул. Вышло нечто среднее между научным трактатом и письмом обеспокоенного дилетанта. Идеальный баланс: я всего лишь делился «мыслями вслух», мягко подталкивая доктора в нужном направлении, не задевая его самолюбия.

Запечатав плотно исписанные листы в конверт, я ощутил, как пальцы перестали казаться чужими. Я снова был в своей стихии, решая проблему. Эта маленькая победа разума над хаосом вернула то, чего так не хватало последние дни — пьянящее чувство контроля.

В этот момент дверь кабинета распахнулась с грохотом, достойным крепостного тарана. Я даже не повел бровью: в моем окружении лишь один человек считал стук излишним рудиментом этикета.

На пороге возвышался граф Толстой в распахнутой медвежьей дохе. Пышущее жаром лицо и азартный блеск глаз выдавали в нем удачливого охотника, только что завалившего матерого зверя.

— Ну что, мастеровой, снова шестеренки в голове крутишь? — его бас заставил жалобно дзынькнуть стекла в книжном шкафу. — Принимай донесение с полей. Свежайшее, прямиком из Зимнего.

Игнорируя кресла, он прошагал к камину и протянул озябшие руки к огню. Комнату тут же наполнил резкий запах дорогой лосиной кожи. Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Судя по энергетике графа, новости предстояли хорошие.

— Помнишь своих друзей из Лавры? — бросил он через плечо, не скрывая ехидства. — Тех самых, что вознамерились мариновать твое творение под замком до второго пришествия? Так вот, мариноваться им теперь самим. В собственном соку.

Резко развернувшись, Толстой продемонстрировал широкую ухмылку.

— История с твоим складнем достигла ушей государя. Разумеется, при моем скромном участии. Пришлось всего лишь красочно живописать господину Сперанскому, как наши духовные отцы, вместо молитв, увлеклись фискальными играми и удержанием казенного имущества. Реакция последовала мгновенно.

Подойдя к столу, граф плеснул себе воды из графина, осушил стакан одним махом и с глухим стуком вернул его на поднос.

— Утром Синод почтил визитом лично князь Голицын. Наш обер-прокурор — человек прямой, а главное, государев. Устроенная им выволочка заставила монашеские бороды встать дыбом.

Толстой с видимым наслаждением принялся воспроизводить сцену, явно пересказанную ему кем-то из восторженных очевидцев:

— Вошел он, говорят, в залу, где богословская комиссия чаи гоняла, и рявкнул так, что в трапезной посуда зазвенела: «Что за канитель вы тут развели, отцы святые? Дар предназначен Государю к Пасхе, а вы устроили диспут о природе света! Делать нечего?»

Довольный произведенным эффектом, Федор Иванович хохотнул.

— Твой митрополит попытался было прикрыться канонами и смущением умов, однако Голицын оборвал его на полуслове. «Единственное смущение ума, — заявил князь, — я вижу в вашем нежелании исполнять высочайшую волю! Мастер Саламандра отмечен милостью императрицы, его работа — событие государственного масштаба. А вы ересь в шестеренках ищете! Приказываю: принять немедленно, счет оплатить и вознести хвалу мастеру за усердие. В противном случае я буду считать, что Синод саботирует подготовку к главному православному празднику!»

Он выдержал паузу, давая мне оценить изящество маневра.

— Старик, говорят, позеленел, но быстро сообразил, откуда дует ветер. Спорить с обер-прокурором нынче накладно. Комиссия за пять минут набросала заключение: твой складень есть «чудо, укрепляющее веру и являющее божественный свет через искусство механики». Так что принимай поздравления. Твой «Небесный Иерусалим» признан каноничным.

Вместо ожидаемой радости пришло удовлетворение — так щелкает замок сейфа после правильного набора комбинации. Иллюзии развеялись окончательно: правота, талант и здравый смысл в этой эпохе имеют нулевую котировку без силовой поддержки. Мой гений здесь ни при чем. Просто более крупный хищник, Сперанский, дернув за ниточку Голицына, восстановил иерархию пищевой цепи, щелкнув Митрополита по носу. Эдакая механика власти.

— Благодарю за содействие, Федор Иванович, — ровно произнес я. — Ваше слово перевесило пуд гирь.

— То-то же, — кивнул он. — Впрочем, это лишь начало. Их казначей, тот вертлявый тип, сегодня же прискачет с векселем. На полную сумму. И, — Толстой подмигнул, — с премией «за терзания». Голицын настоял. Можешь смело вычеркивать должников из гроссбуха.

Мысленно я поставил галочку напротив второго пункта плана. Финансовый вопрос с Синодом решен. Тем не менее, приобретение в лице Митрополита могущественного врага было очевидным фактом. Церковники заплатили, но не простят, затаившись в ожидании моего промаха.

— Рад, что эта история завершилась, — я поднялся, опираясь на трость, и подошел к камину. — У меня и без клира дел по горло.

— А вот тут, друг мой, ты попал в самую точку, — тон Толстого мгновенно сменился на заговорщический, растеряв всю веселость. — Я приехал не только с победной реляцией. Я привез тебе новую головную боль. Высочайшее поручение.

Веселость графа испарилась мгновенно, словно кто-то задул свечу. Он подался вперед, превращая кабинет в явочную квартиру заговорщиков, а в глазах — колючий холод.