Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

— Погоди, Пантелеич. Ты еще не все видел. Изначально-то мы думали просто огниво хитрое встроить, трубку на ветру раскуривать. А потом… — он замялся, — после той истории на набережной… решили, что огонь нужен погорячее.

В глазах старого механика плясали бесята.

— Нажми-ка на шип. Вон тот, у саламандры на хвосте.

Заинтригованный, я нащупал едва заметный выступ. Нажал. Сухой щелчок — и стальной наконечник откинулся на скрытом шарнире, обнажая хищное нутро: крошечное сопло и зазубренное колесико кресала.

— Это… самозапальное огниво? — я ошеломленно смотрел на механизм.

— Бери выше, — ухмыльнулся Кулибин. — Для трубки не годится — брови спалишь.

Перебивая друг друга, с мальчишеским азартом они начали объяснять принцип действия. Три оборота рукояти взводят пружину. Спирт заливается в резервуар через потайной клапан. Нажатие на глаз саламандры спускает поршень, выталкивая струю горючей смеси прямо на искры.

— «Выдох Саламандры», — гордо окрестил девайс Илья.

Я стоял с этим гибридом искусства и смертоносной инженерии. Изумление сменялось пониманием. Глядя на серьезные лица Ильи, Степана и старого Кулибина, я осознал, что они не руководствуясь инстинктом и преданностью, они выковали мне оружие последнего шанса, они дали мне клыки.

Подарок был тревожным и самым трогательным сигналом в моей новой жизни. Мои люди чувствовали угрозу лучше меня.

Мозг мгновенно переключился в тактический режим. Как использовать? Только защита.

Вспышка огня в лицо. В тесном переулке это даст полторы-две секунды форы. Ослепить, дезориентировать, заставить отпрянуть. Времени хватит либо на рывок, либо на удар тростью.

Поджог. Короткий, направленный факел мгновенно воспламенит одежду. Суконный мундир, промасленная куртка, шуба — все вспыхнет, как трут. Живой факел — это уже не боец, а вопящий комок паники. Жестоко, но эффективно.

Психология. В этом суеверном веке струя огня из трости будет воспринята как чертовщина. Страх перед неведомым может оказаться сильнее стали.

— Спасибо, — тихо произнес я. В этом слове было больше, чем благодарность. — Надеюсь, мне никогда не придется нажимать на этот глаз.

Но тень от моей новой трости, упавшая на толстый том с вопросами от Монетного двора, подсказывала обратное.

Глава 10

В камине лениво потрескивали угли, бросая тусклые багровые отсветы на дубовую столешницу, заваленную свитками. Ладонь привычно легла на набалдашник трости — саламандра, нагреваясь от моего тепла, казалась почти живой, готовой соскользнуть с древка. Пальцы скользили по лакированной поверхности, считывая геометрию предмета, находя микроскопические швы и скрытые пружины там, где глаз видел монолит. Это изделие, вернувшееся ко мне из рук моих же учеников, ощущалось теперь иначе.

Подарок мастеров трансформировался в моем сознании в идеальную метафору. Внезапно вся структура моей «империи», «Саламандры», предстала сложным, органическим механизмом, где каждый элемент выполнял уникальную функцию. Кулибин виделся мощным, узловатым корнем, вгрызающимся в грунт технической истины. Степан и Илья — крепкие несущие ветви, способные удержать конструкцию под шквальным ветром обстоятельств. Даже Прошка, тонкий гибкий побег, тянулся к свету с завидным упорством. Мне же в этой схеме отводилась роль садовника. Мой функционал сводился к определению вектора роста и купированию угроз, тогда как рутинное поддержание жизни «древа» ложилось на плечи самих элементов.

Найденная аллегория послужила ключом к заказу. «Древо Жизни» для Марии Федоровны. Мой пропуск в высшую лигу, дворянский проект.

Чистый лист ватмана лег на сукно с сухим шелестом. Рука, повинуясь импульсу, потянулась к ручке. Остывший кофе подернулся маслянистой пленкой, утренний холод полз по ногам от пола, однако реальность сузилась до размеров бумажного прямоугольника. Эскиз выходил из-под пера легко, линия за линией, словно я просто обводил уже существующую, но невидимую проекцию. Фундаментом композиции может послужить массивный кусок уральской яшмы — тяжеловесный символ русской земли. Из него, переплетаясь жилами золота и платины, поднимется ствол. Листья — тончайшие эмалевые пластины, играющие на свету всеми оттенками весенней зелени. Нет, не то, нужно поинтереснее.

Внешняя эстетика оставалась фасадом. Душа проекта, его «изюминка», скрывалась в корнях, в самом основании «Древа», спрячется прецизионный механизм, питающийся дыханием комнаты. Биметаллические пластины, чуткие к малейшим перепадам температуры, станут аккумулировать тепловую энергию, заставляя металлическое растение жить в собственном ритме.

Концентрацию разрушил уверенный стук в дверь. Я буркнул что-то, отвлекаясь от идеи.

Илья, Степан и Кулибин, торжественно вошли и водрузили на стол передо мной объемистый футляр, обтянутый шагреневой кожей. Их лица хранили напряжение, в глазах плясали бесята гордости.

Даже так? Неужели сделали французский заказ? Сдача экзамена началась.

Я отложил ручку и отодвинул эскизы. Щелкнули замки футляра.

Внутри, утопая в черном бархате, покоилось «Зеркало Судьбы».

Идеально отполированный диск черного обсидиана, заключенный в строгую, аскетичную золотую оправу, смотрелся порталом в бездну. На первый взгляд — элегантный, пусть и несколько мрачный аксессуар. Взяв предмет в руки, я ощутил приятную тяжесть. Полировка безупречна, подгонка деталей — на уровне лучших европейских домов. Качество исполнения превзошло мои скептические ожидания.

Впрочем, профессиональная деформация, заточенная на поиск дефектов, мгновенно выхватила пару нюансов. Зазор между камнем и оправой на немного превышал допуски чертежа, а винт, крепивший ушко, «недожат» на пол-оборота. Мелочи, невидимые глазу дилетанта. Устранение этих огрехов заняло бы у меня пару минут, тем не менее, я сохранил бесстрастное выражение лица. Техническая чистота меркла перед главным фактом: они реализовали концепцию. Они поняли принцип «волшебного зеркала» и воплотили его в металле и камне.

Подойдя к окну, я поймал поверхностью обсидиана скупой, кинжальный луч утреннего солнца, пробившийся сквозь морозные узоры. Отражение скользнуло вглубь кабинета. На темных штофных обоях, среди золотистых вензелей, расплылась бесформенная световая клякса.

За спиной повисла тишина.

Едва заметным движением кисти, меняя угол наклона, я начал собирать рассеянный свет в пучок. Размытое пятно дрогнуло, сжалось и вдруг обрело резкость, выжигая на сумеречной стене чеканный профиль. Наполеон Бонапарт. Лавровый венок, римский нос, волевой подбородок.

— Господи Иисусе… — выдохнул Илья, и в голосе его слышался суеверный трепет.

Степан размашисто перекрестился. Собрав механизм строго по чертежам, они, лишенные знаний оптики, не могли протестировать его должным образом. Для них физика света граничила с чернокнижием, и результат работы собственных рук казался чудом.

Я обернулся, пряча усмешку в уголках губ.

— Исходник где брали? — кивок в сторону светящегося на стене корсиканца.

Кулибин, сияя, как начищенный самовар, полез в глубокий карман сюртука. На свет появилась золотая монета — двадцатифранковик, наполеондор.

— Пришлось к менялам на Гостиный двор наведаться, — доложил он с гордостью. — Драли втридорога, ироды, зато образец — подлинный. Не по лубочным же картинкам рельеф резать, там точности никакой.

Глядя на этих людей, я осознал важную вещь. Они включили голову, провели, по сути, агентурную работу ради достижения аутентичности. Процесс пошел — они начали мыслить категориями моей эпохи.

Бережно уложив «Зеркало Судьбы» обратно в футляр, я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Ожидая от своих людей ювелирной точности, яростного усердия и даже изобретательности, я получил большее, выходящее за рамки простого исполнения заказа. Они жили этим проектом, вложили в него самих себя, а не просто следовали моим указаниям.