Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

— У меня к вам дело, мастер. Критической важности. Сугубо конфиденциальное. Не уделите ли несколько минут?

Я замешкался. Время поджимало, я не любил опозданий, да и настроение не располагало к беседе. Однако что-то в его взгляде зацепило меня. Сюжет закольцовывался. Первый клиент вернулся, и интуиция подсказывала: такие визиты случайными не бывают.

— Завтра, — произнес я, приняв решение. — Полдень. Жду вас здесь.

Лицо старика озарилось, словно я только что вручил ему титул графа.

— Благодарю, мастер!

Он отвесил церемонный поклон и, исчез в ночной темноте. Я вышел и нырнул в уютное нутро кареты, пытаясь переключиться на предстоящий вечер. Что ему нужно? Деньги? Протекция? Или судьба снова подкидывает мне ребус, который придется решать?

Особняк княжны Волконской на Гороховой игнорировал вульгарную привычку кричать о богатстве, предпочитая интеллигентные намеки. Отсутствие помпезной позолоты, свойственной Зимнему, и тяжеловесной роскоши Гатчины компенсировалось безупречным вкусом и чувством меры. Окна источали мягкий, приглашающий свет, на заснеженную мостовую просачивались негромкие переборы клавесина и приглушенный смех. Вместо бесконечной вереницы разномастных карет у подъезда дежурили несколько экипажей.

Покинув карету, я перенес вес на свою новую трость. Иван, следуя инструкции, растворился в тенях у парадного входа, став частью архитектуры. Швейцар в ливрее без гербов бесшумно принял шубу, и я шагнул в тепло вестибюля.

Атмосфера здесь имела иную плотность. Вместо спертого воздуха, пропитанного потом сотен тел и тяжелым мускусом, легкие наполнились благородным купажом воска, дорогого табака и едва уловимым ароматом старых фолиантов. Мне нравится.

Немногочисленная публика представляла собой штучный товар. Мелькнул характерный профиль поэта Батюшкова, у окна о чем-то жарко дискутировала группа молодых гвардейцев, чьи фамилии уже тогда звучали синонимом вольнодумства. Здесь собрался «цвет нации», интеллектуальная элита, не протокольная массовка.

Стоило мне углубиться в анфиладу залы, предвкушая спокойный вечер и интеллектуальный пинг-понг с Жуковским, как произошел сбой.

Музыка продолжала литься, разговоры текли своим чередом, однако общая тональность пространства неуловимо исказилась. Кожа покрылась мурашками — сенсоры уловили угрозу раньше, чем мозг обработал информацию. Взгляды, блуждавшие по залу, сфокусировались в одной точке — на мне.

В этом внимании отсутствовали привычные светские примеси зависти или лести. Анализ ситуации выдавал совсем иные эмоции: удивление, замешанное на ожидании и легком, иррациональном испуге. Дамы на диванчиках прекратили щебет, укрывшись за веерами, как за брустверами. Мужчины, нахмурившись, бросали в мою сторону оценивающие взгляды.

Я остановился, пытаясь провести быструю диагностику. Одет безупречно. Поведение в рамках протокола. Трезв. Однако ощущение чужеродности, неуместности моего присутствия нарастало. Воротник фрака, идеально сидевший на мне, вдруг превратился в удавку, перекрывая кислород. Щеки начали предательски гореть. Инстинкт самосохранения требовал развернуться на сто восемьдесят градусов и покинуть периметр, но гордость блокировала этот импульс — бегство означало бы капитуляцию.

Спасение пришло в лице Василия Жуковского. Разрезая толпу быстрым шагом, он направлялся ко мне. На его лице читалась целая палитра эмоций — от радости встречи до нескрываемого волнения.

— Григорий Пантелеич, — взгляд нервно метнулся по сторонам, сканируя окружение на предмет лишних ушей. — Слава Богу, вы пришли. Я уж грешным делом думал, не дождусь.

Ухватив меня под локоть, он настойчиво повлек меня прочь от центральной «сцены», в спасительную тень ниши у окна.

— Но, боюсь, вы явились… не совсем вовремя.

Я смотрел на его взволнованное лицо, потом на затихших, провожающих нас взглядами гостей. Легкое недоумение сменилось тревогой. Кажется, я снова угодил в какое-то осиное гнездо.

Глава 11

Скользнув взглядом по растерянному лицу Жуковского, а затем по застывшим восковыми фигурами гостям, я пытался понять возможную проблему. Фрак сидит как влитой, хмель в голове не гуляет, скабрезные остроты остались при мне. В собственной безупречности сомнений не было, оттого враждебное внимание казалось дикостью.

— Что стряслось, Василий Андреевич? — тихо спросил я, пока поэт увлекал меня в спасительную тень оконной ниши. — Ощущение, будто я явился на собственные поминки, забыв предварительно скончаться.

— Почти угадали, — с горечью выдохнул он. — Только что здесь отпевали… вашу репутацию, Григорий Пантелеич.

Рассказывал он сбивчиво, глотая окончания, словно вина лежала на нем. Выяснилось, что минут за десять до моего появления на авансцену вышел некий Петр Андреевич Вяземский. Имя — пустой звук для меня, однако, судя по трепету в голосе Жуковского, фигура в здешнем серпентарии весомая. Юный, но уже успевший прославившийся ядовитым жалом и рифмой. И этот вундеркинд зачитал свежую эпиграмму. Разумеется, в мою честь.

— Она зла, Григорий Пантелеич, и, к несчастью, талантлива, — шептал Жуковский, нервно оглядываясь по сторонам. — Назвал он её «Механический Фаэтон»…

Едва он начал цитировать, я аж заслушался. Эпиграмма, построенная на мифе о сыне бога Солнца, едва не спалившем Землю, была остроумной и в то же время ёмкой. Я в ней представал тем самым «механическим Фаэтоном» — выскочкой-ремесленником, дорвавшимся до рычагов монаршей милости.

Вяземский целил точно. Сначала — по мастерству. Мои работы он окрестил «бездушными куклами с заводом», «блестящими погремушками для скучающих вельмож». Строки, процитированные Жуковским, врезались в память:

— «Собрал из шестеренок душу, нажал рычаг — вот и стих. Но если пружину разрушить — останется лишь мертвый штрих».

Следом прилетело по моему происхождению. То, что я так тщательно старался обтекать в разговорах.

— «Икаром из чугуна и меди» величал он вас, — голос Василия Андреевича дал петуха. — Чьи «восковые крылья» славы скоро стекут лужей под солнцем придворной немилости.

И финал. Контрольный выстрел. Жуковский произнес его едва слышно, боясь, что слова материализуются повторно.

— «Из грязи поднятый случайно, в грязь упадет, закончив бал. Таков удел самозванца, что богом быть на час желал».

Да уж, репутацию мою изрядно потрепал этот стихоплет. Каждая фраза, пересказанная поэтом, вгоняла в тоску.

«Из грязи в грязь». Публичная казнь, исполненная с виртуозностью палача, смакующего каждый хруст позвонков. Моя легенда таинственного мастера трещала по швам, обнажая перед блестящим обществом неприглядную изнанку: каморку Поликарпова, нищету, клеймо забитого подмастерья.

Забившись в нишу, я повернулся к залу спиной. Лопатки все равно жгло от сотен взглядов, нацеленных, будто дула ружей. Светская чернь ждала, когда «механический» мастер начнет оправдываться. Что сделает «самозванец»? Взорвется бранью, как мужлан? Разрыдается, как институтка? Или полезет с кулаками на родовитого обидчика, окончательно расписавшись в плебействе? Любой сценарий годился им на потеху.

Первый импульс — хлопнуть дверью так, чтобы хрусталь на люстрах осыпался дождем. Однако я заставил себя выдохнуть, стиснув набалдашник трости — пальцы побелели, вжимая серебряную саламандру в ладонь. Уйти сейчас — значит капитулировать. Подтвердить каждое слово ядовитого пасквиля. Сдаться.

Я начал злится. Давно я в таком положении не был. Моя репутация, статус и имя — это сложнейшая конструкция, собранная по винтику. И сейчас какой-то юнец, пусть и с искрой божьей, явно по чужой указке сует в шестеренки железный прут.

Вяземский — инструмент, это очевидно. Слишком гладко, слишком театрально. Время подгадали безупречно: за минуты до выхода. Место выбрано идеально: салон, где сплетня весит больше золотого слитка. Тема выбрана хирургически точно. За спиной поэта маячила тень кукловода, которому я отдавил хвост. Враг понял, что физически меня не достать — граф Толстой прикроет, — и решил бить по фундаменту, превратив чудо-мастера обратно в грязного Гришку.