Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Меня загнали в угол, из которого, по их расчетам, выхода не предусматривалось.

— Григорий Пантелеич, умоляю, поедем отсюда, — шелестел Жуковский, дергая меня за рукав. — Не нужно ничего доказывать. Они вас сожрут.

Я взглянул на его испуганное лицо. Хороший он человек, Василий Андреевич. Но совершенно не понимает характер того, с кем говорит.

Я вдруг стал спокоен, мне удалось восстановить душевное равновесие. Более того, кажется я смог придумать достойный выход. Вызов брошен на их поле, по их правилам. Что ж, вызов принят. Но играть я буду своей колодой. Никаких оправданий, никакой защиты. Только атака.

Моя рука легла на плечо Жуковского, прерывая его причитания.

— Не беспокойтесь, Василий Андреевич. Никуда мы не поедем.

— Но… что же вы намерены делать? — в его глазах читалось недоумение.

— То, что и всегда, — усмешка вышла кривой, должно быть, даже жутковатой. — Превращать проблему в решение, яд — в топливо, а публичную порку — в триумф.

Выпрямившись, я перенес вес на трость. Дрожь в коленях утихла, сменившись собранностью. Я снова был в своей стихии.

— А теперь, дорогой друг, будьте любезны, представьте меня хозяйке дома. И господину Вяземскому. Кажется, нам есть что обсудить.

Жуковский уставился на меня как на умалишенного, добровольно сующего голову в пасть тигру. Тяжело вздохнув, поэт подхватив меня под локоть, потащил к центру зала.

Мы пробирались сквозь толпу. Гости шарахались в стороны, обрывая разговоры на полуслове, а за спиной тут же смыкалась стена выжидающего молчания. Паркет под ногами казался ареной, усыпанной песком, где каждый шаг отдавался ударом, синхронизированным с пульсом. Впору было кричать: «Идущие на смерть приветствуют тебя», но я молчал.

Цель обнаружилась быстро. Эпицентр бури. Бледная, перепуганная княжна Волконская, стайка шепчущихся за веерами подруг и, разумеется, Петр Андреевич Вяземский.

Он стоял небрежно опираясь на спинку кресла, поигрывая ножкой бокала с шампанским. На тонких губах змеилась легкая, снисходительная усмешка — так улыбается дуэлянт, уже выстреливший и ожидающий, когда противник свалится в грязь. Молод, красив и дьявольски уверен в своем превосходстве.

Зал вымер окончательно. Даже музыканты, почуяв неладное, опустили смычки. Затормозив в паре шагов и опираясь на свою «огненную» саламандру, я отвесил безупречный поклон. Сначала — хозяйке, затем — моему палачу.

В голове просчитывались варианты. Ожидаемая реакция: отрицание. «Я не из грязи! Мои работы одухотворены!» Тупиковая ветвь, позиция жертвы. А если инвертировать сигнал? Согласиться. Перехватить яд, выпить залпом и, не поморщившись, заявить, что это отличный лимонад. Принцип айкидо: использовать инерцию противника, чтобы швырнуть его мордой в татами.

Вместо того чтобы брызгать слюной, я растянул губы в широкой, открытой улыбке, без намека на обиду.

— Господин Вяземский, — голос прозвучал спокойно, даже весело. — Позвольте выразить вам мое искреннее, неподдельное восхищение!

По залу прокатился вздох. Веер в руке княжны дрогнул, глаза Жуковского полезли на лоб. Да и сам Вяземский дал сбой: самоуверенная маска треснула, он прищурился, пытаясь понять, откуда прилетит ответный снаряд.

— Ваша эпиграмма, — продолжил я, не давая системе перезагрузиться. — «Собрал из шестеренок душу…» Господа, помилуйте, да это же не оскорбление! Это высшая похвала для ювелира! Одним росчерком пера вы вскрыли суть моей работы, до которой я сам не доходил. Ваша эпиграмма — это идеально сформулированное задание! Вы, сами того не ведая, дали мне то, чего я искал месяцами — достойный вызов!

Сделав паузу, я обвел взглядом изумленные лица, фиксируя эффект. Публика жаждала крови, скандала, истерики. Я же сервировал им блюдо из совсем другой кухни.

— Вы абсолютно правы! — в голосе зазвучала почти искренняя страсть. — Мои работы и впрямь могли казаться «блестящими погремушками», «куклами с заводом». Я сам ощущал эту механическую сухость, дефицит… души. Вы гениально диагностировали проблему. Лучше любого критика. Однако теперь, благодаря вам, направление развития понятно. Вы бросили мне перчатку, сударь, и я с благодарностью поднимаю ее.

Лицо Вяземского менялось в реальном времени: изумление, недоверие, затем — уязвленная гордость. Инициатива была перехвачена. Я соглашался, превращая его критику в топливо для своего двигателя.

Настало время финального аккорда. Развернувшись к хозяйке и гостям, я повысил голос:

— Господа! Я, Григорий Саламандра, при всех свидетелях даю слово: к следующему литературному вечеру в этом гостеприимном доме я создам вещь, которая станет ответом на гениальные стихи господина Вяземского. Это будет не механизм. Это будет… поэзия в металле. Артефакт, который заставит вас чувствовать. Я докажу, что и у шестеренок может быть душа!

Снова повернувшись к Вяземскому, с лица которого окончательно сползла улыбка, я посмотрел ему в глаза.

— А вас, сударь, прошу стать главным арбитром в этом споре. Если проиграю — публично признаю ваше превосходство и навсегда заброшу свои «механические забавы». Зато если выиграю… — я сделал паузу, — вы, как человек чести, напишете оду, прославляющую союз ювелирного Искусства и Ремесла. Идет?

Вот так. Личное оскорбление трансформировалось в публичное творческое пари. Назвав Вяземского гением и судьей, я загнал его в логическую ловушку. Отказаться — значит проявить трусость, признать свои слова пустым злословием. Согласиться — значит играть по моим правилам.

Секундная тишина — и зал сдетонировал. Шквал: одобрительные выкрики, смех, «Браво!». Молодые офицеры аплодировали, дамы махали веерами. Скандал, которого так ждали стервятники, на глазах мутировал в захватывающий спектакль, в главное событие вечера. Я дал им зрелище, при этом сценарий написал сам.

Вяземский был бледен, правда улыбка уже вернулась на его лицо. Он понял, что его переиграли, причем блестяще.

— Идет, мастер, — произнес он, салютуя бокалом. — Я с нетерпением буду ждать вашей… поэмы.

Эхо моего демарша продолжало гулять под сводами зала, отражаясь от лепнины возбужденным гулом. Разбившись на фракции, гости перемывали кости участникам грядущей дуэли — схватки на чертежах и рифмах. Вектор всеобщего внимания сместился: статус «циркового уродца» был аннулирован.

Едва первая волна адреналинового шторма схлынула, меня деликатно тронули за локоть. Хозяйка вечера, княжна Мария Волконская, едва заметным движением головы пригласила следовать за ней. Мы выскользнули из шума бальной залы в камерную тишину малой гостиной, где в камине лениво потрескивали дрова, а воздух был пропитан ароматом воска и сушеной лаванды. Двери были открыты и мы были в пле зрения всего зала.

Оказавшись вдали от лишних ушей, княжна наконец позволила маске светской любезности сползти с лица.

— Григорий Пантелеич, я… право, не нахожу слов, — голос ее срывался, на щеках цвел нервный румянец. — Вы спасли вечер. Когда господин Вяземский начал читать, меня сковал ужас… Думала, что грандиозный скандал неминуем.

Совсем еще юная девушка, делающая первые робкие шаги по тонкому льду большого света, понимала, что сегодняшнее фиаско могло поставить крест на репутации ее салона.

— Не стоит благодарности, княжна, — ответил я, понижая голос до доверительной тональности. — Господин Вяземский оказал мне услугу. Он предоставил то, чего так не хватает любому ювелиру — достойного оппонента.

Взглянув на меня с недоумением, она вдруг просветлела лицом:

— Вы удивительный человек. Любой другой на вашем месте…

Фраза повисла в воздухе, но окончание читалось без труда: любой другой уже искал бы бретеров или строчил кляузу в Тайную канцелярию.

Смущаясь, Мария извлекла из высокой прически знакомую мне перламутровую шпильку.

— Я теперь с ней не расстаюсь, Григорий Пантелеич, — призналась она, заливаясь краской еще гуще. — После того случая в Гатчине она стала моим талисманом. Верным другом. Вы добавили в нее частицу вашей уверенности.