Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор

Мои прежние работы были безупречны. Настоящий триумф технологий, беззастенчиво опередивших время. Они заставляли публику открывать рты, пугали своей точностью, били в лоб наглой новизной. Однако Вяземский, сам того не ведая, нащупал «тонкое место» в конструкции. Он прав: до сих пор я создавал объекты. Совершенные, дорогие, уникальные — но безжизненные. Я азартно доказывал этому веку, что я сильнее материи, демонстрировал мощь своего разума и выверенность движений.

И при этом напрочь забыл о диалоге.

Настоящее искусство начинается там, где зритель перестает спрашивать «как это сделано?». В идеале он должен забыть, что перед ним металл и камень. Механизм обязан перестать быть набором шестеренок, превратившись в прямой проводник эмоции.

Приняв вызов Вяземского, я не отрекся от прошлых шедевров, а всего лишь признал их первой ступенью. Фундаментом. «Гроты» подтвердили мой статус лучшего ремесленника империи. Настало время доказать, что я — величайший архитектор чувств.

Я не прогнулся под сатиру мальчишки, а использовал его эпиграмму как идеальное техзадание. '

Вызов принят, господин поэт. Я покажу вам, что такое настоящая «эмоциональная ювелирная драгоценность». Я спроектирую вещь, которая заставит сердца сжиматься в заданной последовательности. Формула катарсиса существует, и я воплощу ее в золоте и стали.

К тому же, ход оказался блестящим со стратегической точки зрения. В этом обществе я навсегда остался бы «механиком», «чудодеем», опасным и непонятным выскочкой. Чтобы получить реальную власть, мне необходимо взломать их культурный код. Придется заговорить с ними на языке, который они считают своей исключительной привилегией — на языке «высоких материй» и «душевных порывов».

Вяземский думает, что загнал меня в ловушку. На деле же он распахнул передо мной двери в залу, куда раньше меня пускали разве что через черный ход для поставщиков. Теперь я — оппонент. Равный. Мастер, с которым спорят о сути прекрасного, а не просто заказывают очередную табакерку.

Они жаждут поэзии? Они ее купят. Втридорога. Оплатив мой вход в закрытый клуб признанием моего гения. Самоуверенно? О нет, у меня вызов к совершенству на уровне ДНК.

А Пестель… Пестель считал именно этот подтекст — силу, готовность играть на чужом поле и выигрывать. Он разглядел во мне человека, который не защищается, а атакует, используя оружие противника. Его «мы это ценим» дорогого стоит. Значит, те, кто по-настоящему вращает колеса этой империи, увидели во мне нечто большее, чем просто ювелира.

Карета качнулась, поворачивая на Невский. Я взглянул на трость. В его недрах тоже таился «последний довод» — скрытый от глаз, но готовый в любую секунду изрыгнуть пламя. Моя жизнь всё больше напоминала этот механизм: под изящной, блестящей оболочкой скрывалось нечто жесткое, функциональное и эффективное.

Впереди маячили два грандиозных проекта. «Тверская корона» для Екатерины — мой политический приговор строптивой княжне, и «Древо Жизни» для императрицы-матери — мой золотой билет в дворянство. И теперь к ним добавилось это пари.

Внутри закипал рабочий азарт. Я был Саламандрой. Огонь этого века перестал обжигать — он стал моей родной стихией.

Пора садиться за расчеты. Времени на ожидание «музы» не было, да она мне и не требовалась. У меня была цель и понимание технологии. А душа… что ж, я соберу им ее из лучших шестеренок, которые только видел этот мир. И они поверят, что она живая.

Потому что в руках мастера любая сталь становится плотью.

Экипаж замер у ворот «Саламандры». Дом встретил привычным ароматом.

Я вышел из кареты, уверенно опираясь на трость. Завтра я начну проектировать человеческую эмоцию.

Утро началось с шелеста бухгалтерских ведомостей. Стоило мне спуститься в кабинет, как в дверях материализовалась Варвара Павловна. На стол легла пухлая папка, и без лишних предисловий в комнате зазвучал четкий доклад.

— Доброе утро, Григорий Пантелеич. Стряпчий уже томится в приемной, бумаги по товариществу готовы к визированию. Устав я взяла на себя, — она веером разложила передо мной листы, исписанные убористым, строгим почерком. — Структура следующая: за вами контрольный пакет. Мне, как управляющему партнеру, отходит оговоренная вами доля.

Я кивал, пропуская мимо ушей детали юридической эквилибристики. Разум, сорвавшись с поводка, раз за разом возвращался ко вчерашнему пари и ядовитым, строчкам Вяземского. Мальчишка, сам того не зная, выдал идеальную диагностику. Все мои работы провоцировали изумление, порой — суеверный страх, но никогда не резонировали с чем-то внутри зрителя.

Лишь однажды система дала иной результат. Когда «Небесный Иерусалим» впервые поглотил свет свечи. В ту секунду даже я, законченный прагматик, ощутил иррациональное покалывание в пальцах. Та самая «поэзия в металле», которой я вчера торговал в салоне, тогда действительно родилась из хаоса линз и призм.

Но тот складень надежно спрятан за монастырскими стенами. Для остального мира я оставался создателем «блестящих погремушек». И Вяземский, черт бы его подрал, вскрыл этот нарыв.

— … объект у Крюкова канала, — Варвара перевернула страницу, возвращая меня в реальность. — Аренда копеечная, однако придется латать крышу и укреплять перекрытия под тяжелые станки. Главный козырь — собственный причал. Мои расчеты показывают, что при текущих объемах закупки уральской стали ремонт отобьется за два года. Стратегически — это наиболее рациональный выбор.

Перед глазами вместо стройных столбцов цифр и планов застройки маячило лицо Вяземского — его лощеная ухмылка. Нужно было утереть ему нос. Требовалось совершить технологический прорыв в область чувств. Заставить этого сноба-поэта признать: язык рычагов и передаточных чисел способен выдавать смыслы не хуже, чем ямб или хорей.

Но каков должен быть алгоритм? Как сконструировать не восхищение, а сопереживание?

— Григорий Пантелеич? — В голосе Варвары прорезалось беспокойство. — Я перешла к третьему варианту — соляные склады на Гутуевском. Далеко, логистика — кошмар, зато стены каменные, выдержат хоть прямое попадание из пушки.

— Крюков канал, — отрезал я, ткнув набалдашником трости в план здания. — Берем его. Контрактуйте подрядчиков.

Варвара удивленно вскинула брови. Она явно настраивалась на долгую партию с обсуждением рисков и дебиторки, а я закрыл вопрос за секунду, даже не вникнув в смету.

— Вы уверены? — она помедлила. — Динамика расходов может измениться, если мы…

— Уверен, Варвара Павловна. В таких вопросах я доверяю вашим расчетам больше, чем своим глазам. Действуйте.

Она начала собирать бумаги, продолжая бросать на меня недоуменные взгляды. Мое отсутствие в «здесь и сейчас» ощущалось физически. На самом деле, мне хватило ее экспертности, чтобы сделать выбор, поэтому может со стороны это выглядело и спонтанным выбором, но в реальности я сделал верный выбор. Да и вникать в операционные задачи я не сильно хотел.

— Хорошо, — она направилась к выходу. — Я подготовлю бумаги. Стряпчий всё еще…

— Пусть ждет. Визирую всё позже. Сейчас мне нужно подумать. В одиночестве.

Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Поэзия в металле. Душа из шестеренок. Эффектные лозунги для светской болтовни, а на деле — стерильная пустота в голове. Музыкальные шкатулки, автоматоны, танцующие куклы — всё это вторичный хлам, мертвая механика. Чтобы выиграть это пари, мне нужно было найти способ взломать человеческое восприятие, но нужный ключ пока не подбирался.

За окном бурлила хаотичная, грязная жизнь. Тяжелый экипаж, прогрохотав по мостовой, щедро окатил жижей зазевавшегося разносчика пирогов. Чуть поодаль, активно жестикулируя, в яростном споре сошлись двое купцов. В этой суете, в их гневе и мелочной радости пульсировало то, чего отчаянно не хватало моим работам — жизни, непредсказуемости. В моих же творениях царила лишь стерильная красота.

Как заставить металл чувствовать?

Вопрос казался безумным, почти еретическим для ювелира, но он продолжал биться в черепе, точно пойманная птица. Вернувшись к столу, я уставился на чистый лист. Задача стояла демиургическая.