– Знаете, Андрей. Смотрю на вас и вижу, что вы даже сейчас просчитываете траекторию нашего с вами сближения, – сказала Светлана.
Её бархатный голос стал совсем тихим. Девушка она очень красивая. Я поймал себя на том, что мне отчаянно нравится смотреть на неё. И отрываться не хочется.
– Думаю, что уже расчёты излишни. Вы и так рядом.
– А могу быть ещё ближе, – совсем тихо сказала Света и приблизилась вплотную.
Настолько близко, что её грудь стала упираться в мою. Под её формой угадывалась хрупкая, но очень женственная фигура, а от волос едва уловимо пахло чем‑то мирным и домашним.
Как‑то сразу Светлана начала «сокращать дистанцию».
– Ты делаешь успехи, командир, – улыбнулась она и потянулась ко мне.
Света прикрыла глаза и нежно прикоснулась своими губами к моим на несколько секунд. Было неожиданно, но очень приятно.
– Это за сегодняшнее спасение, – подмигнула Сарская.
И тут за спиной послышался звук моторов машин. В глаза начали светить фары, а сами машины остановились рядом со штабной землянкой. Это была одна полуторка и ГАЗ‑М1.
– Это за нами, Андрей.
– В смысле, за вами, верно? – уточнил я.
Светлана рассмеялась и поправила съехавший берет. Она сделала шаг чуть назад и посмотрела на меня.
– Да. Убываем в тыл. Потом из Глоково самолётом в Москву. Перегон завершили, получили нужные данные и… эмоции, – улыбнулась Сарская, тронув меня за кончик носа.
Девушка сунула руку в карман галифе и вытащила крошечный, сложенный вдвое листок. Следом она ещё раз приблизилась ко мне, чуть отодвинула ворот куртки и медленно скользнула рукой по груди к карману гимнастёрки, не сводя своих глаз с меня.
Медленно Света вложила бумажку в карман.
– Что это? Письмо наудачу? – спросил я.
– Лучше. Это мой московский адрес и номер телефона. Когда будешь в Москве, звони. Не стесняйся.
Она плавно убрала руку, задержав манящий взгляд чуть дольше положенного, и медленно обошла меня в направлении машин.
– Спокойной ночи. Смотри, не потеряй мои координаты.
Через пару минут машины уехали, и я направился к своей палатке. Проходя мимо штабной землянки, меня окликнул Коровин, который провожал группу Сарской.
– Гуляешь? – спросил Василий Иванович.
– Вечерняя прогулка. Кстати, отправили пленного? – подошёл я к комполка.
– Да. Недолго здесь были ребята из Особого отдела. Кстати, наш общий «друг» звонил, – посмеялся Коровин и затянулся папиросой.
– Уж не Вилор ли Владимирович?
– Он самый. Грозился меня снять за то, что ты в окопах пробыл неделю и чуть не погиб. Вот видишь, до сих пор трясусь.
Мы поулыбались с Коровиным, и я поднял голову вверх. Небо сегодня было безоблачным, и можно было разглядеть много созвездий.
– Знаешь, Андрей, я тут вспомнил, что Бэр ведь летал с ещё одним экспертом.
– Да. Можно сказать звеном работали. А что?
– Просто… этот второй ещё остался.
– Значит и его выведем из строя. Как Бэра.
Коровин кивнул и затушил папиросу об подошву ботинка.
– Да, и про Сарскую. Ты бы с ней поаккуратнее. Она дама серьёзная. Своего не упустит.
– Под «своим» ты меня подразумеваешь? – посмеялся я.
– Мне кажется, ты ей приглянулся. Она про тебя всё расспросила. Особенно личный счёт и как ты командуешь.
– И ты ей так просто рассказал, да? Не странно, что вот так мной она интересуется? А вдруг она шпионка?
Коровин улыбнулся и пожал мне руку.
– Мало ли что в голове у влюблённой дамы, – развёл руками Коровин.
– Если разок под луной прошлись, это ещё не говорит о большой любви, – сказал я Василию Ивановичу.
– Но с чего‑то же надо начинать. Доброй ночи!
Я сразу заметил к своей персоне внимание со стороны товарища Сарской. Да и она сама как бы девушка‑то весьма красивая. Её невозможно не заметить. Она броская, яркая, рисковая, и в чём то даже дерзкая.
Пройдя несколько метров от штабной землянки, я увидел, как в сторону медицинского пункта «проскользнул» чей‑то силуэт. Даже гадать не надо, кто отправился на приватную беседу с медиками. Только у одного из моих товарищей образовалась сильная «зависимость» от посещения медпункта.
В палатке уже все спали, когда я решил сесть за письмо сестре. Оставалось ещё немного дописать и можно было отправлять весточку.
Странное ощущение, но во мне будто уживались два человека. Один мой предшественник, который помнил свою сестрёнку. Как он с Машей играл в доме родителей, как учился на дому наукам и разучивал вальс с ней прямо у тёплой печи в небольшой комнате. А ещё помнил, как она его провожала в лётную школу. Была одна Маша на вокзале и никаких более родственников с ней рядом.
А второй человек, это я из будущего. Отца не помнил, а воспитывал меня дядя. И мне всегда казалось, что я один. Ни братьев, ни сестёр. Своей семьи не построил.
Так что раз в новой жизни есть родственники, надо с ними держаться. Тем более, Маша писала, что и брат объявился.
От своих размышлений я вернулся в реальный мир и продолжил дописывать письмо в полумраке палатки. Меня даже не отвлекали всхрапывания Артемьева и Пети Кожина.
И в этот момент в палатку вошёл Ростислав Шадрин.
– Добрых вечеров! – сказал я.
– Ага, – проворчал командир первой эскадрильи.
Он шагнул дальше, зло сорвал фуражку и швырнул её на свою пустую койку. При свете керосиновой лампы на правой щеке Ростислава отчётливо алела свежая пятерня.
Похоже, Зина Куйко не сдаётся на милость ловеласу.
– Я смотрю, ПВО нашего медпункта работает без сбоев? – спросил я, откладывая карандаш.
– Смейся, смейся, Михайлов, – проворчал Ростик, обиженно потирая щеку.
Я посмеялся, сложил письмо в треугольник и убрал в гимнастёрку. Ростислав разделся, подошёл к буржуйке и присел рядом с ней, обогревая руки.
– Нет у этих женщин сердца. Я к ней со всей душой, с самыми чистыми намерениями. А она… опять по морде.
Ростислав отошёл от печки и сел напротив меня.
– Ты свой… точнее, свою «открытую душу» куда пытался пристроить? – спросил я.
Шадрин напрягся, сжал кулаки и продолжил.
– Я ей говорю: «Зиночка, ваши глаза сияют ярче, чем звёзды в летнюю ночь». Хотел приобнять аккуратно, от избытка чувств. А она мне как закатает по физиономии. Я же лётчик, командир. Можно сказать, Сталинский сокол.
– Ну да. Хорошо, что не Гудзонский ястреб, – ответил я, стараясь не разбудить спящих.
– А это ещё кто? – переспросил Ростик.
– Да никто. Я же тебя предупреждал – девушка замужем. А ты этого понять никак не можешь. Как будто не может быть такого, чтобы девушке ты был неинтересен.
– Нет. Я всегда был им интересен… ой, ничего ты в романтике не понимаешь, Андрюха, – махнул рукой Шадрин и пошёл к себе в кровать.
Ростислав лёг и повернулся сначала к стене, но потом вновь ко мне.
– Николаич, ну может ты с ней поговоришь?
– О чём? Мол, Зиночка, дай шанс Ростику, и всё равно, что ты замужем. Не неси пургу, – ответил я.
– Ну, дружище. Я уже не знаю, что делать. Влюбился, значит. Прям по уши!
Обалденное признание капитана Шадрина! Как будто не понимает, что для любви нужны два человека. Это как минимум.
Только я собирался ответить ему, как в другом углу заскрипела кровать.
Кто‑то громко зевнул, и после чего из‑под одеяла показалась голова Васи Пупкина. Он сонно похлопал глазами, уставился на пылающую щеку капитана и деликатно кашлянул.
– Извините, товарищ капитан, что вмешиваюсь. Но вот моя мама всегда говорила: чужая душа – она как улей с мёдом. Если с ходу голыми руками лезть, без дымаря, да ласкового слова, то только по морде от пчёл и получишь.
Я посмеялся, поспешно закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить остальных.
– Спи давай. Тоже мне, пасечник нашёлся, – проворчал Ростислав.
– Просто мама учила: если человек обжёгся, надо ему добрым советом подуть. А вы, товарищ капитан, в следующий раз ей конфету подарите. Мама говорила, от сладкого даже самые строгие пчёлы добреют…
