— Дядя Саша, — выдохнул я.
Меня будто толкнули в грудь. Я рванул к нему, подхватил с другой стороны, помог тащить. Тело было лёгким — слишком лёгким. Под рваной курточкой чувствовались только кости.
Мы занесли его внутрь, уложили на кушетку в коридоре — все операционные были заняты. Я стоял рядом, смотрел, как подбегает Аня, на ходу снимая перчатки. Увидела дядю Сашу, охнула, прижала ладонь ко рту.
— Давно? — спросила она у водителя.
— Не знаю, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Мы баржу немецкую гнали, трофейную, а они оба на берегу лежали. Один ещё в сознании был, говорить даже пытался, а этот думали, всё, мёртвый. А он дышит. Вот, привезли.
Аня склонилась над стариком, проверила пульс, заглянула в глаза, подняла веко. Лицо её становилось всё мрачнее.
Подошел Иван Петрович, покачал головой, достал стетоскоп. Долго слушал, потом выпрямился.
— Шансов нет, — сказал он тихо. — Слишком поздно. Истощение, обезвоживание, лёгкие… Сердце может остановиться в любую минуту.
Я смотрел на дядю Сашу. На его провалившиеся щёки, на синие губы, на руки, которые лежали безжизненно, как чужие.
— Аня, — сказал я. — Отойдём.
Она посмотрела на меня устало, непонимающе. Я взял её за локоть, отвёл в сторону, к стене, где было чуть тише.
— Что случилось? — спросила она.
— Ночью я воскресил Димку.
Она замерла. Глаза расширились.
— Что?
— Он умер. Ольга сказала только мне. Я взял его тело, унёс в пустой дом, вколол свою кровь. И он ожил. Полностью. Без ран, без шрамов. Ушел на своих двоих.
Аня молчала. Смотрела на меня так, будто видела впервые. Я ждал.
— Ты… — начала она и замолчала.
— Я знаю, что ты думаешь. Но это сработало. Димка жив. Я сам видел.
Она перевела взгляд на дядю Сашу, который лежал на кушетке, еле дыша.
— Ты хочешь…
— Да, — сказал я. — Я хочу попробовать.
Аня закрыла глаза. Я видел, как дрожат её ресницы, как губы сжимаются в тонкую линию.
— Если не получится… — начала она.
— Получится.
— Откуда ты знаешь?
Я не ответил. Потому что не знал. Но во мне сидела уверенность, которую я не мог объяснить. Та же, что толкнула меня взять тело Димки и вколоть ему свою кровь. Та же, что заставляла делать вещи казавшиеся глупыми и безрассудными. Та же, что шептала: ты — бог.
— Пожалуйста, — сказал я. — Давай попробуем.
Она молчала.
Я подошёл к дяде Саше. Он не дышал. Я положил руку ему на грудь — сердце не билось. Остановилось, пока мы говорили.
— Он умер, — сказал я.
Аня проверила пульс, покачала головой. Пальцы задержались на запястье дяди Саши на пару лишних секунд — будто искали то, чего уже не было.
— Давай перенесём его, — тихо сказала она. — Здесь слишком людно.
Я кивнул. Леонид, не говоря ни слова, сунул костыль Ане, взял дядю Сашу за ноги. Я подхватил под мышки. Тело было лёгким, почти невесомым — одна кожа да кости. Мы перенесли его в крохотную комнатку за сестринской, там обычно отдыхали те кто не уходил домой.
Аня зашла следом, плотно притворила дверь. Комнатка оказалась тесной, но мы уместились, Аня, я, Леонид, и кушетка с телом дяди Саши.
— Руку, — сказала Аня.
Я протянул левую. Она быстро нашла вену — там, где я колол уже много раз, — ввела иглу. Кровь потекла в шприц. Аня набрала полный, потом ещё один.
— Не много? — спросил я.
— С запасом, — ответила она. — Димке сколько колол?
— Пять кубиков.
Она кивнула, отложила второй шприц. Взяла первый, подошла к дяде Саше. Закатала рукав его куртки — кожа серая, холодная, в синих прожилках. Нашла вену, протёрла спиртом. Игла вошла легко — мышцы не сопротивлялись.
Аня выдавила кровь, вынула иглу, прижала ватку.
— Всё, — сказала она, посмотрела на меня, потом на Леонида. Леонид стоял у двери, опираясь на костыль, лицо спокойное, бинты чуть съехали на лоб. — Если что — зовите.
Она вышла. Дверь за ней закрылась с мягким стуком.
Я сел на табурет, который нашёлся у стены. Леонид остался стоять, прислонившись к косяку.
Долго молчал, переступил с ноги на ногу, поправил костыль.
— Димка правда ожил?
— Правда.
— И ходит?
— Ходит.
Леонид кивнул, будто ничего удивительного не услышал.
— Тогда и этот встанет, — сказал он, посмотрев на дядю Сашу.
— Откуда знаешь?
— А откуда ты знал про Димку?
Я не ответил. Потому что не знал. Но внутри опять зашевелилась та самая уверенность — глупая, безосновательная, на грани безумия. Она шептала: «Встанет. Должен встать».
— Часы есть? — спросил Леонид.
Я посмотрел на свои наручные, старый советский «Восток».
— Половина первого.
— Долго ждать?
— Не знаю. В прошлый раз — несколько часов. — ответил я, поднимаясь и передавая ему табурет.
Леонид крякнул, с трудом уселся на стул, прислонившись спиной к стене.
— Подождём, — сказал он и замолчал.
Я кивнул, и присел на корточки, прислушиваясь к мерному тиканью часов.
Дядя Саша лежал неподвижно.
Глава 8
Мы сидели молча, слушая как негромко тикают часы на моей руке. Где-то за стеной возились сёстры, звякали инструменты, хлопали двери. Но здесь, в этой крохотной комнатке, время будто застыло.
Дядя Саша лежал на кушетке. Ни движения, ни звука. Только серое лицо и синие губы.
Через час Леонид завозился.
— Пойду, — сказал он, поднимаясь. — Разомнусь.
Он взял костыль, вышел, прикрыв дверь. Я остался один. Смотрел на дядю Сашу, на его руки, сложенные на груди. Вспоминал, как он учил меня взлетать на «кукурузнике». Как ругался, как курил, не обращая внимания на запреты врачей.
— Давай, — сказал я вслух. — Давай, старый.
Ничего не произошло.
Леонид вернулся через десять минут.
— Холодно на улице, — сказал он, садясь на табурет.
— Тут тоже не жарко. — отозвался я.
Помолчали. Леонид почесал подбородок под бинтами.
— Слушай, — сказал я. — Помнишь в самом начале мужики на буханке пропали? Машину тогда ещё нашли, а люди словно растворились. Ни следов, ничего.
Леонид задумался, потирая переносицу.
— Помню, конечно. Ещё шумели тогда, искали. Так и не нашли.
— А парень там был, Пашкой звали, с второй улицы. Семонов, кажется. Такого не помнишь?
Леонид нахмурился, покрутил головой, будто перебирал в памяти старые лица.
— Семеновых знаю. Там их двое, братья. Но Пашку… — он замолчал, пожал плечами. — Не помню. Может, и был такой. А что?
— Да так, — я отвёл взгляд. — Ничего серьёзного. Вспомнилось что-то…
Леонид посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только бинты на лбу шевельнулись — бровь поднял.
— Странный ты сегодня, — сказал он.
Я кивнул, не отвечая. Леонид посидел ещё немного, потом снова завозился.
— Пойду, — сказал он. — Ещё разомнусь. Нога затекла.
— Иди.
Он взял костыль, вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один.
Тишина. Только часы на руке тикают — тик-так, тик-так. Дядя Саша лежит неподвижно, и комната будто сжимается вокруг, становится всё меньше, темнее. Веки тяжелеют. Я борюсь со сном, но сил нет.
Потом вдруг понимаю, что уже не в комнате.
Вокруг руины. Знакомые, серые, присыпанные снегом. Та же больница, что была в замёрзшем городе. Только теперь она почти перестала существовать. Стены осели, пробитые снарядами «Ударников». Крыша провалилась. Окна выбиты, из проёмов торчат обгоревшие перекрытия. Всё застыло, замерло, покрыто инеем.
Я стою на том месте, где был склад. Вокруг — разбитые танки. Пять машин, которые ушли с нами. Они стоят в ряд, как на параде, только теперь это парад мертвецов. Корпуса почернели от огня, башни пробиты, гусеницы размотаны. У некоторых нет башен совсем — их снесло подрывом боекомплекта. Дым не идёт — всё давно прогорело. Только гарь въевшаяся в снег.
Людей не видно. Ни наших, ни тех, в серой форме. Они ушли. Забрали своих, забрали технику, что уцелела. Может, забрали и наших — тех, кто выжил. А может, бросили здесь. Не знаю.
