Чужие степи — часть одиннадцатая
Глава 1
Три дня прошло с того момента, как всё закончилось. Три дня, как я стоял на коленях перед Тваренышем, глядя, как войско ротмистра врезается в немецкие порядки и перемалывает их в пыль. Три дня, как я смотрел как горит вражеская техника.
Теперь я стоял на кладбище.
Оно разрослось. Не узнать. Раньше здесь тоже было много могил, могил станичников, ушедших в разные годы. Теперь же… теперь это было поле.
Ряды свежих холмов уходили к самому лесу. Длинные, ровные, как по линейке. Пятьдесят простых дощатых ящиков, сколоченных наспех из того, что нашлось, — стояли в ряд перед выкопанными ямами. Их приготовили к погребению. Священник в чёрной рясе, с крестом в руках, читал молитву, и ветер разносил его слова по степи.
Я смотрел и не мог отвести взгляд.
Штиль. — Прямое попадание в штабной блиндаж. Тело по кусочкам в гроб складывали.
Андрей. — Погиб при взрыве склада боеприпасов. Пытался вывезти ящики, не успел.
Василич. — Застрелился чтобы не попасть в плен, тело смогли забрать только когда все кончилось.
Саня… — Он подбил три танка. Три! А потом в его орудие попал снаряд.
Семёныч. — Накрыло осколками, когда он из подвала выскочил к раненому. Подхватил мужика на плечо, тащил уже, и тут мина прилетела. Вместе и нашли.
Жорка. Мой несостоявшийся штурман. В рукопашную пошёл, когда немцы в окопы ворвались. Ножом заколол двоих, а третий его из автомата срезал.
Из пятидесяти лежащих в гробах, я знал шестерых, остальные были мне не знакомы. И ведь это только те которых мы хороним сейчас. Многих уже закопали, многих не нашли, многих еще просто не опознали.
Нестеров. Где он, что с ним — никто не знал. Он вылетел на своём мессере на второй день боёв — и не вернулся. Может, сбили. Может сел где-нибудь.
Дядя Саша так и не появился. Как пропал тогда, так и всё. Тишина.
А ещё я думал о тех, кто пришёл к нам на помощь. Целая дивизия, которая вывалилась из портала прямо в пекло. Командовал ими генерал Тарасов. Я говорил с ним после боя — сухой, подтянутый, с прозрачными от болезни глазами. Он умер через несколько часов. Радиация. Она уже сидела в каждом из них, въелась в кости, в лёгкие, в кровь. Те таблетки, что у меня были — капля в море на такую ораву.
Я искал ротмистра, хотел расспросить, как ему удалось их привести. Но его нигде не было. Офицеры знали его, помнили. Рассказали, что он появился у них несколько дней назад — измождённый, с дикой историей про другие миры, про бессмертие, про битву, которую нужно выиграть любой ценой. Они не поверили. Конечно, не поверили. Кто бы поверил? А потом он просто исчез. Был — и пропал. Растворился в воздухе, как и не было.
А через день они шли маршем к фронту в своём, почти мёртвом, радиоактивном мире. Шли колонной, едва живые, ни во что уже не веря. И вдруг — раз! — и они здесь. Посреди нашей битвы. Никто из них не понял, как это произошло. Но они не стали разбираться. Они просто вступили в бой и спасли нас.
Я смотрел на могилы — целые ряды, ровные, как по линейке. Они тоже были здесь, в чужой земле, за которую не должны были сражаться и в которую не должны были лечь. Но мысли мои уже уходили дальше, туда, где ещё теплилась надежда.
Прибор. Он остался в болотном мире, у деда. И я почему-то ни на секунду не сомневался, что смогу туда вернуться. Даже не мыслил иначе. Слишком многое было завязано на этой коробке с проводами, на этих частотах которые он хранил в своей памяти. Мой ключ. Наш ключ.
Я посмотрел на поле напротив кладбища, усеянное остовами немецкой техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики, самоходки — всего этого добра теперь было в избытке. Сгоревшего, подбитого, но и целого тоже хватало. Техники — море. Оружия — ещё больше. Топливо? Немцы подвезли, не пожалели. Цистерны, склады, колонны с горючим — всё это теперь наше. Плюс нефть на подземной базе.
Я вспомнил свой сон. Поезд, рельсы, уходящие к горизонту, восстановленный город с целыми домами и цветущими палисадниками. Сон, который казался таким реальным. А ведь если подумать… если наладить канал с другими мирами, если найти в местах, где не сильно фонит, рельсы, шпалы, технику — можно ведь и правда так сделать. Разобрать, притащить сюда. Построить.
Пленные. Их много. Сотни, может тысячи, наверное. А ведь с ними можно делать действительно серьёзные вещи. Рабочие руки, инженерные мозги — всё это теперь было в нашем распоряжении. Железная дорога до Города? Почему бы и нет. Если проложить путь, можно возить не только людей, но и ресурсы. Торговать, обмениваться, строить.
Нефть и топливо на катерах и баржах. Доставка всего этого добра — теперь не проблема. С такими ресурсами, с такой техникой, с таким количеством людей… как говорил фон Штауффенберг, мы могли пройтись по всему континенту. Добить разбежавшихся фрицев, зачистить остатки их баз — и делай что хочешь.
Теоретически, конечно. Пока всё это были лишь мечты. Но после того, что мы пережили, после всего, что мы видели и сделали, эти мечты уже не казались такими уж несбыточными.
Гробы опускали в землю медленно, на верёвках, скрипящих от натяжения. Пятьдесят раз один и тот же звук, пятьдесят раз одна и та же картина. Люди стояли вокруг, молчали, только ветер шумел да священник бормотал молитву, уже почти не слышную за этим скрипом.
Женщины ревели. Не стесняясь, не пряча лиц, в голос, навзрыд. Они стояли чуть поодаль, сбившись в кучу, поддерживая друг друга. Некоторые уже упали бы, если б не подруги держащие их под руки. Мужики молчали, хмурились, смотрели в землю или в небо, только бы не на гробы. Курили, хотя батюшка косился неодобрительно, но молчал — понимал.
Детей не было. Ни одного. Все эти дни, с самого начала штурма, их не выпускали на поверхность. Подвалы, бомбоубежища, глубокие погреба — там они и сидели, слушая, как над головой гудит земля. Когда генерал бил по школе, он не знал, что там давно уже никого нет. Школа стояла пустая, и снаряды рвали только стены.
Земля глухо стучала по крышкам гробов. Лопаты работали быстро — могильщики знали своё дело. Опыт был, и немалый. Запах сырой глины мешался с запахом гари, который всё ещё висел над станицей.
Когда закопали последний гроб, наступила тишина. Короткая, звенящая, как струна.
А потом грянул салют.
Не как в кино — строем, по команде, красиво. Просто все, у кого было оружие, подняли его к небу и выстрелили. Три раза. Автоматы, винтовки, пистолеты, даже пара охотничьих ружей — всё смешалось в один долгий, гулкий залп.
Выстрелы стихли, и эхо покатилось по степи, затихая где-то у леса.
Я стоял, опустив пистолет. Три патрона ушло в небо.
В воздухе ещё пахло порохом, когда люди начали расходиться. Молча, не глядя друг на друга. Женщины подхватывали тех, кто уже не мог идти. Мужики тащили лопаты, вёдра, оставляя за спиной свежие холмы.
Я постоял ещё минуту. Посмотрел на могилы Сани, Штиля, Андрея, Василича. Жорки, Семеныча. На бесконечные ряды тех, кто пришёл из другого мира и остался здесь навсегда.
* * *
С кладбища я уходил последним. Точнее, не совсем последним — могильщики ещё оставались, поправляли холмики, втыкали временные таблички.
Я шёл по дороге к станице, когда увидел Олега. Он шагал с периметра, хмурый, злой, с лицом серым от усталости и пыли. Руки в чём-то тёмном, то ли в грязи, то ли в крови. Поравнялись, остановились.
— Ты с похорон? — спросил он глухо.
— Ага. А ты?
— Блиндаж разбирали, — он махнул рукой куда-то в сторону периметра. — Пятерых достали.
Я кивнул. Слова были лишними.
— Сколько всего? — спросил я.
Олег покачал головой, дёрнул шеей, будто воротник жал.
— Не знаю. Много. Считают ещё. Наших станичных, может, тысяча, может, больше. А тех, что пришли… там вообще без счёта. Как они воевали, непонятно.
Олег говорил про лучевую болезнь, от которой многие умерли в первый же день после боя. На следующий ещё. И до сих пор умирают. Мы их хороним вместе с нашими, вперемешку.
