Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ) - Ветров Клим

Дорога через станицу была тяжелой. Я смотрел по сторонам и узнавал родные места с трудом. Нет ни одного дома, который не получил бы повреждения. У одних крыши снесло, у других стены в пробоинах, у третьих вообще ничего не осталось — только фундаменты, обугленные, чёрные. Больше половины станицы лежала в руинах.

Женщина сидела на груде битого кирпича, качалась и выла. Рядом мужики в пыли разбирали завал — искали.

— С ума сойти, — сказал Олег, глядя по сторонам. — Мы победили, а выглядит всё так, будто проиграли.

— Потому что победа так и выглядит, — ответил я. — Грязно, больно и дорого.

Не сговариваясь, мы дошли до госпиталя. Я к Ваньке, Олег к жене и сыну. Жена его отделалась легко — осколком перебило руку. А сын попал под пулемётную очередь. Две пули в грудь навылет. Чудом выжил, но положение очень серьёзное.

Внутри было не протолкнуться. Раненые лежали везде — на койках, на матрасах, прямо на полу, на носилках, поставленных на табуретки. Медсёстры сновали между ними, белые халаты давно превратились в серые от крови и грязи.

Олег рванул вперёд, расталкивая людей. Я еле поспевал за ним. Он подлетел к какой-то медсестре, схватил за плечо.

— Где мои?

Девушка устало посмотрела на него, махнула рукой в конец коридора.

— Там.

Олег побежал, а я пошёл дальше, туда, где лежал Ванька.

Аня сидела рядом с ним. Увидела меня, попыталась улыбнуться, но вышло криво.

Я опустился на табурет рядом.

— Как он?

Она покачала головой.

— Без изменений.

Я смотрел на Ваньку, и в который раз думал о том, как он вообще здесь оказался. Когда я ушёл искать его в болотный мир, Твердохлебов отправил людей за мной. Там где был портал, и я оставил мотоцикл, они нашли Ваньку. Он был без сознания, и с тех пор не приходит в себя.

Бледный, спокойный, дышит ровно. Спящий принц, блин. Только вот целуй не целуй, не разбудить.

— Что думаешь? — спросил я.

— Надо ждать, — тихо ответила Аня.

Я взял сына за руку. Теплая, живая. Пульс медленный, но уверенный.

— Ты как? — спросил я Аню.

— Нормально, — ответила она тихо. — А ты?

— Тоже ничего.

Мы сидели молча, глядя на Ваньку. Где-то в коридоре кто-то орал — то ли от боли, то ли от горя. Потом стих.

— Что с облучёнными?

Аня покачала головой.

— Плохо. Очень плохо. Почти у всех лучевая болезнь в тяжёлой форме. Я не знаю, как их лечить. Таблетки, что ты принёс, раздали нескольким, тем, у кого было больше шансов. Им хоть немного, но лучше. Остальные… — она замолчала, подбирая слова. — Остальные просто ждут.

Она говорила о тех, кто пришёл с дивизией. Их разместили за рекой, на лугу, который когда-то был выпасом для скота. В станице для них просто не было места — свои еле ютились по подвалам да уцелевшим хатам. Так и стояли они там, в палаточном лагере, который разбили на скорую руку. Тысячи три, наверное, а может, и все четыре. Те кто остался в живых. Технику поставили отдельно, подальше от людей. От неё фонило так что дозиметры зашкаливали.

Я смотрел на свои руки. Может попробовать? Кровь, которая сделала бессмертным фон Штауфенберга. Кровь, которая, возможно, могла бы помочь. Но как? Вколоть и убить? Чтобы они воскресли? А если не сработает?

Я вспомнил полковника. Как ему влили мою кровь, как генерал выстрелил ему в голову. Там сработало. Но здесь… Получится ли? Если рискнуть… если найти добровольцев среди обречённых… или использовать пленных? Немцев полно, и никто не хватится. Забрать парочку, грохнуть, и подождать. Если получится, то что? Всех так? Новый вид человечества? Раса бессмертных? Новые боги?

Мысль была неприятна в своей циничности. Но она была. И от неё не получалось отмахнуться.

Я посмотрел на Аню. Усталая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Она держалась из последних сил. Говорить ей сейчас про это? Или нет?

— Ты иди, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Если что — позову.

Я кивнул, поднялся. На прощание ещё раз коснулся руки Ваньки. Теплая. Живая.

В коридоре госпиталя было так же людно, как и час назад. Раненые, сёстры, врачи, просто люди, ищущие своих. Я пробирался между носилок и матрасов, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то с болью, кто-то просто в пустоту.

У выхода я остановился. Глотнул свежего воздуха, который всё ещё пах смрадом. Мысли крутились вокруг одного: может всё-таки попытаться?

Ответа не было. Только тишина, разрушенная станица и где-то вдалеке — одинокий вой собаки.

Ноги сами понесли меня домой.

Я снова шёл по знакомым улицам, и снова узнавал их с трудом. Вот здесь был красивый дом с мансардой и петухом на крыше — теперь груда битого кирпича и торчащая из-под неё печная труба.

Напротив сгорели сразу два дома, только сарай на участке остался. Дальше тоже побито, хоть и не так сильно, при желании за неделю можно восстановить.

Мне же повезло. Мой дом стоял почти невредимый среди этого хаоса разрушений. Снаряд угодил в соседний двор — от хаты, где жили Ковалёвы, осталась всего одна стена. Хотя им, правда, уже все равно.

Николай, глава семьи, лет пятидесяти, работящий, молчаливый. Жена его, Мария, всегда улыбчивая, приветливая. Два сына — старший, Павел, двадцати двух лет, и младший, Серёжа, всего пятнадцать стукнуло. Мужики все были на периметре, Мария с другими женщинами пряталась в бомбоубежище. Когда пришла весть, что все трое погибли в первый день штурма, она умерла. Сердце, сказали.

Зайдя во двор, я сел на крыльцо. Думал о Ковалёвых. О том, как быстро всё кончается. О том, что нам повезло.

Завтра надо будет ехать на то место, где дед должен открыть портал. Снова. И снова надеяться. А сегодня… сегодня надо было заниматься делами. Живым — живое.

Посидев немного и скурив одну за другой три сигареты, я поднялся и пошёл туда, куда меня давно уже звали дела — за околицу, где последние три дня кипела работа.

Шёл по крайней улице. Дома здесь пострадали особенно сильно, некоторые завалились, другие зияли пустыми окнами. В просвете между двумя разбитыми хатами, далеко у леса, темнели ряды техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики — всё это стояло на отшибе, отдельно от жилья.

Вся техника дивизии генерала Тарасова.

Я остановился и просто смотрел. Тяжёлые танки, такие же как «Ударник», только с другими именами, стояли в первой линии. Немцы их даже не потрепали, как были их 23 машины, так и осталось. За ними танки поменьше, похожие на легендарные тридцатьчетверки. Рядом бронетранспортёры с пулемётными турелями. Дальше — грузовики, пушки, полевые кухни, цистерны, машины связи. Целая армия, застывшая в ровном строю.

Только никто не выходил из люков. Никто не курил у бортов. Никто не переговаривался.

Потому что те, кто привёл сюда эти машины, либо умирали, либо уже лежали в земле. Рядами, ровными, как эти танки. В могилах на кладбище, вперемешку со станичниками.

Я пошёл дальше, оставив радиоактивных монстров позади.

Дорога вывела меня к окраине станицы, где раньше был пустырь, а теперь темнело огороженное пространство. Лагерь для пленных.

Я остановился на некотором расстоянии, прислонившись к остаткам стены. Ограда из колючей проволоки, натянутой на деревянные столбы, тянулась на сотни метров. По углам — деревянные вышки с пулемётными гнёздами. На вышках дежурили наши бойцы, смотрели в сторону лагеря.

Внутри было серое, плотное месиво из людей. Я не мог точно сказать, сколько их — тысяча, может, полторы. Они сидели прямо на земле, в грязи, кто-то лежал, кто-то стоял, прислонившись друг к другу. Ни палаток, ни навесов — только открытое небо. Лишь в одном месте, в дальнем конце, я увидел брезент, натянутый на жердях. Под ним шевелились тени. Раненые.

Я знал, что там творится. Аня рассказывала. Лечат их свои же пленные врачи, лекарств не дают — нету. Только спирт, которым обрабатывают раны, да старые тряпки на перевязку. Кто выживет — тот выживет.

Я смотрел на них и чувствовал… ничего. Ни жалости. Ни ненависти. Они были для меня пустым местом. Люди, которые пришли убивать нас, жечь наши дома, насиловать наших женщин. А теперь они сидели здесь, в грязи, под открытым небом, и ждали своей участи.