Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ) - Ветров Клим

— И где искать?

— Везде, — ответило существо. — Где ты уже был, и где еще не был.

— Не был? — переспросил я.

— Ищи те места где ткань ещё не порвалась, — существо подплыло ближе. — Найди их. Пройди через них. Пойми, что их связывает. И закрой.

— А если не найду?

— Тогда всё сгорит, — просто сказало существо. — И тебе некуда будет бежать.

— Потому что ты, в натуре, теперь тут главный, — добавил Серёга, почесывая затылок. — Твоё тело мутировало, ты почти неубиваемый. Ты быстр, силён, живуч. Ты, считай, почти такой же крутой как я во дворе, типа бог этого мира.

— Какой бог? — я усмехнулся. — Я обычный человек.

— Обычные люди, блин, с пулей в голове не встают, — Серёга наставительно поднял палец. — И вообще, ты видел, что с тобой происходит? Ты ж монстр. Ну, типа, в хорошем смысле. Это, в натуре, дар такой. Или проклятие, хрен разберёшь. Но ты, короче, теперь тут главный. И если ты не справишься…

— То всем хана, — закончил я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу. — Дошло наконец.

— Не до конца, — сказал я. — Я не понимаю, что я должен найти. Как это выглядит. Где искать.

— Увидишь, — ответило существо. — Когда придёт время. Ты узнаешь.

— А если не узнаю?

— Узнаешь, — карлик снова начал меняться, съёживаться, обрастать пёстрыми лохмотьями. — Ты уже узнал.

— Узнал? — повторил я.

— Ищи дыру которую надо закрыть, — Серёга уже почти превратился обратно, только голос ещё был его. — И вали уже. У нас тут дела.

— Какие дела? — спросило существо.

— А я откуда знаю? — карлик подпрыгнул, снова надел колпак, бубенец звякнул. — Ты же главный, вот и придумывай.

Они начали спорить. Громко, зло, переходя на непонятный язык, полный щелчков и шипения. Слова мешались, теряли смысл, превращались в шум. Потом карлик толкнул существо, то ответило, и они покатились по сцене, сцепившись, как уличные драчуны. Бубенец звенел, балахон рвался, а они всё дрались и дрались, и их крики становились всё громче, пока не превратились в сплошной гул.

А потом меня вышвырнуло.

Я по прежнему сидел на ящике, прислонившись к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали. Сигарета догорела до фильтра, обжигала пальцы. Я бросил её, закурил новую. Вокруг всё было по-прежнему: пыль, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков, лязг металла. Люди работали, не обращая на меня внимания.

Голова гудела. Воспоминания о видении путались, распадались на куски. Существа говорили красиво, но непонятно. Садовник, розы, зараза, которая жрёт корни. Что-то про источник, про след, про то, что надо найти и закрыть. Серёга объяснял проще, но тоже непонятно. В натуре, короче, хана. В итоге я уловил только одно: этот мир может умереть. И я должен его спасти.

Докурив, я затушил окурок о подошву, встал. Голова кружилась, но ноги держали. Я побрёл прочь от ремонтной площадки, сам не зная куда. Ноги несли по разбитой дороге, мимо обгоревших остовов домов, мимо груды битого кирпича, где когда-то был чей-то двор. Мысли путались, скакали с одного на другое. Тринадцать миров. Двенадцать мертвы. Один живой. Мой. И я — его бог.

Смешно. Какой из меня бог? Я обычный мужик, который умеет стрелять из всего, что стреляет, и умирать. Много раз умирать. И каждый раз вставать. Может, в этом и есть божественность? В том, чтобы не сдохнуть окончательно?

Я свернул за угол, обходя груду битого шифера, и нос к носу столкнулся с женщиной. Она вынырнула из-за стены, тащила ведро с водой. Увидела меня — и шарахнулась в сторону, едва не пролив воду. Лицо её было белым, глаза расширены. Она смотрела на меня, как на привидение.

— Ох! — вырвалось у неё. — Мой бог!

Она попятилась, споткнулась о кирпич, чуть не упала. Я машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась ещё дальше, прижала ведро к груди, будто это могло её защитить.

— Извините, — сказал я хрипло. — Не хотел напугать.

Она не ответила. Только смотрела, и в её глазах я читал не страх — благоговение. Смесь ужаса и надежды. Так смотрят на икону в тёмной церкви, когда молят о чуде.

— Вам помочь? — прервал я молчание

Женщина кивнула, потом мотнула головой тут же перекрестилась, быстро, мелко, и вдруг поклонилась. Так низко, будто я не мужик в драной куртке, а сам патриарх.

И убежала, шлёпая по лужам рваными тапками.

Я остался стоять, глядя ей вслед. Мой бог. Слова застряли в голове, крутились, не отпускали. Она не имела в виду то, что сказала. Это просто так, вырвалось от испуга. Обычное дело. Но в ушах всё ещё звучало: мой бог. Мой бог.

Бог? Я остановился напротив какой-то разбитой хаты, смотрел на кучу обломков, и думал. Бог. Какой из меня бог? Я не могу воскрешать мёртвых. Не могу остановить войну. Не могу вылечить тех, кто умирает от радиации за рекой. Я могу только убивать. И умирать.

Но и всё же?..

Глава 2

Да, я не Бог. Но кое-что попробовать могу.

Мысль была страшной и циничной. И от неё не получалось отмахнуться. Трогать своих, тех кто умирает за рекой, я не мог, но пленных немцев, тех что в лагере, вполне. До них нет никому никакого дела, их никто не хватится, не спросит куда подевался условный Фриц или Отто. А если получится — потом можно попробовать и на своих. На тех, кто уже обречён.

Нужен помощник. Аню я беспокоить не хотел — ей и так досталось, да и Ванька требует её внимания. Олег? Пожалуй.

Не раздумывая, я свернул к госпиталю, зная что если где и искать его, то только там.

Так и произошло. Он стоял, прислонившись к стене, хмурый, злой, с лицом серым от бессонницы. Я подошёл, встал рядом.

— Как сын? — спросил я.

— Плохо, — он выдохнул, будто слова давались с трудом. — Говорят, хуже стало. Температура, лёгкие… не знаю.

Олег уже спрашивал у меня про «лекарство» из Володенькиной крови, то что кололи его жене, Твердохлебову, и еще некоторым «избранным». Вот только ничем порадовать я его не мог, «лекарства» больше не было. Даже то что Аня берегла на всякий случай, оказалось потрачено, а новых «поставок» не предвиделось. Не знаю, наверное Олег не верил, думал что мы что-то припрятали, но виду не показывал.

— Мы поговорить можем?

Он посмотрел на меня, кивнул. Отошли в сторону, сели на камни. Я закурил, собрался с мыслями и рассказал ему про фон Штауффенберга.

Олег слушал, не перебивая. Лицо его стало серьёзным, напряжённым.

— Ты хочешь попробовать?

— Хочу. На умирающих немцах. Если получится — потом можно будет и на наших. На тех, кого не спасти и…

Я не договорил. Он понял.

Долго молчал. Смотрел в землю, потом куда-то в небо, потом снова в землю. Я не торопил.

— А если не получится? — спросил он наконец.

— Они и так умирают. Разницы никакой.

— Я с тобой, — сказал он.

Мы не стали откладывать. Олег пригнал пикап — раздолбанный, с проржавевшими бортами. Я сел рядом, мы молча покатили к лагерю пленных.

Охрана пропустила без вопросов. Старший, молодой парень с автоматом, посмотрел на нас с недоумением, но спорить не стал. Я сказал, что нужно забрать пленных для допроса. Он пожал плечами, махнул рукой: забирайте.

Лазарет был под навесом из брезента, натянутого на жерди. Раненые лежали на земле, на рваных одеялах, на голых досках. Запах стоял такой, что к горлу подкатывала тошнота. Я пошёл между рядами, вглядываясь в лица.

Дымка. Та, которую я видел много раз. Над одними она была густой, почти чёрной — они умрут через часы. Над другими — серой, едва заметной — у них ещё было время.

Я выбрал троих. Первый — молодой парень, лет двадцати, с перевязанной головой. Он уже не приходил в себя. Второй — пожилой, с простреленной грудью, дышал с хрипом, на губах розовая пена. Третий — лет сорока, живот разорван осколком, бинты насквозь пропитались кровью. Он смотрел на меня осмысленно, но сил говорить уже не было.

Они не понимали, что происходит. Не понимали, кто их забирает и зачем. Мы с Олегом погрузили их в кузов, накрыли брезентом. Никто не спросил, куда мы их везём. Никто не остановил.