Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ) - Ветров Клим

Я смотрел на них и думал: если бы я был богом, я бы мог их спасти. Просто щёлкнул пальцами — и нет радиации. Или воскресил всех, кто лежит в земле. Или открыл портал туда, где есть лекарства.

Но я не могу.

Я заглушил мотор, вышел.

Пустота.

Ни марева, ни дрожащего воздуха. Только степь, редкие кусты чилиги, да вдали — чёрные остовы немецкой техники. Той, которую мы сожгли из пушки «Ударника». Трофейные команды до них ещё не добрались — не успели. Так и стоят, застывшие, как памятники самим себе.

Я постоял, глядя на пустое место. Потом закурил. Сигарета была последняя — я смял пачку и сунул в карман. Скоро, наверное, придётся переходить на самосад, как раньше.

Если бы я был богом, я бы просто пожелал чтобы пачка снова стала полной. Чтобы портал открылся. Или хотя бы прибор появился. Взял бы и перенёсся сюда из болотного мира. Или дед бы пришёл. Или что-то ещё. Просто взял и сделал.

Я посмотрел на небо. Звёзды уже проступали, но небо ещё было светлым. Наверное где-то там, за этими звёздами, были другие миры. И в одном из них — дед. Или нет. И прибор. Или нет.

— Желаю чтобы!.. — выкрикнул я, сбившись на конкретике потому что хотелось всего и сразу.

Подождал пару секунд.

Ничего. Только ветер. Я усмехнулся. Ну и дурак. Стою тут, кричу в степь, как сумасшедший. Пожелал, блин. Если бы желания сбывались…

Я докурил, растоптал окурок, выбросил в траву. Потом сел в пикап, завёл мотор. Фары выхватили кусок степи, дорогу, колею танка, в которой стояла вода. Выкрутив руль, я развернулся, чтобы ехать обратно.

И тут в свете фар что-то блеснуло.

Метрах в десяти. Стекло, что ли? Затормозив, я заглушил мотор, вышел, подошёл ближе.

Кейс. Серая, искорёженная крышка, синий круг с белой окантовкой.

Я присел, открыл.

Внутри, в амортизирующих ложементах, лежал прибор.

Вот и ни хрена себе… Неужели сработало?

— Кхе-кхе… — раздалось откуда-то сбоку.

Я поднял голову. Напротив стоял карлик. В пёстром колпаке, в таком же пёстром наряде, с бубенцом, который тихо позвякивал. Он ухмылялся, глядя на меня. Потом молча поднял руку и показал большой палец. Вверх. Как в кино. И растворился в воздухе. Без звука, без вспышки — просто перестал быть.

Я остался сидеть на корточках, глядя на пустое место. Ветер шумел в сухой траве. Кейс был у меня в руках, тяжёлый, настоящий. Я открыл его ещё раз — прибор лежал на месте.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Ладно.

Встал, отряхнул колени. Положил кейс на пассажирское сиденье, накрыл какой-то тряпкой. Сел за руль, повернул ключ. Пикап чихнул, завёлся. В голове уже крутилось: проверить. Надо проверить, работает ли. А для этого нужно электричество. В станице его нет — разбомбили. Но есть генераторы. На ремонтной площадке стоят — там сейчас мужики возятся с техникой, будет много любопытных. И в госпитале тоже есть. Для аппаратов, для света, для всего, что требует напряжения. Туда я и поехал.

Дорога до госпиталя заняла минут десять — темно, всё изрыто воронками. Я припарковался у крыльца, взял кейс, пошёл внутрь. В коридоре было людно, как всегда. Раненые лежали везде где только можно. Я прошёл к посту, где обычно дежурили сёстры.

Аня была там. Сидела за столом, что-то писала в тетради. Увидела меня, отложила ручку.

— Ты чего? — спросила она. — Случилось что?

— Нет, — сказал я. — Генераторы где?

Она посмотрела на меня, потом на кейс, который я держал под мышкой. Спрашивать ничего не стала. Кивнула.

— Идём. У нас в подсобке.

Мы прошли по коридору, свернули в боковой проход. Аня открыла тяжёлую дверь, за которой оказалось небольшое помещение. Здесь работала вытяжка и стояли три генератора — два побольше, один поменьше, все чадили, гудели. Пахло бензином и маслом. На стене висели какие-то провода, лампочка под потолком горела тусклым жёлтым светом.

— Вот, — сказала Аня. — Если что — я рядом.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я остался один.

Поставил кейс на пол, открыл. Достал прибор, нашёл кабель. Подключил. Включил питание. Прибор загудел. Негромко, ровно. На экране побежали строки, загорелись индикаторы. Работает. Я выдохнул, глядя на экран, на знакомые цифры, на спектрограмму. Восемь пиков. Восемь миров. Я пересчитал ещё раз. Восемь. Как и было. Потом экран мигнул, перестроился — и я увидел девятый. Новый пик, небольшой, но ровный, уверенный. Он пульсировал на краю шкалы, чуть ниже остальных, но явный, настоящий.

Девять.

Я нахмурился. Откуда?

Может, это болотный мир?

Я смотрел на девятый пик и чувствовал, как внутри закипает желание открыть, увидеть.

Рука сама потянулась к кнопке.

Нет. Нельзя. Не сейчас. Не здесь. Мало что там, на другой стороне?

Аня рядом. Больные. Нельзя.

Я выключил прибор. Разобрал кабель, убрал в кейс. Застегнул.

Вышел из подсобки. Аня стояла у поста, разговаривала с какой-то женщиной. Увидела меня, подошла.

— Ну что? — спросила она.

— Всё в порядке, — сказал я.

Она кивнула, ждала, что я скажу ещё. Но я молчал.

— Ванька как? — спросил я чтобы заполнить паузу.

— Без изменений, — ответила Аня. — Дышит ровно. Не просыпается.

Я хотел сказать что-то ещё, но тут из коридора позвали:

— Аня! Иди сюда, нужна твоя помощь!

Она вздохнула, кивнула мне, улыбнулась устало и пошла. Я остался стоять у поста, глядя ей вслед.

Потом вышел на крыльцо. Ночь уже наступила, в небе отчетливо проступили звёзды. Пикап стоял на том же месте. Я сел за руль, положил кейс на соседнее сиденье.

Прибор работал. Девять миров. Один из них — новый.

Завёл мотор, включил фары. В голове уже крутилось: завтра надо найти место. Тихое, без людей, где можно открыть портал и не бояться, что что-то пойдёт не так. Поле за рекой, может, или разбитый коровник, где мы оставили немцев.

Развернувшись, я покатил к дому. Прибор работал. Это было главное. А остальное — потом. Завтра.

Глава 3

Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию — одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

— Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер — облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство — будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы — самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие — люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.