Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

Выяснилось, что Папа Римский мог жаловать два основных титула: Князь Священной Римской Церкви (Principe Romano) и граф Папского Двора (Conte Palatino). Первый — чрезвычайно редкий и, разумеется, баснословно дорогой. Чаще всего он жаловался потомственной римской знати, но был доступен и исключительным благотворителям, чьи вклады измерялись астрономическими суммами. Второй — более распространенный, но от этого не менее престижный титул. Именно его чаще всего «приобретали» богатые иностранцы, стремившиеся к социальному признанию. Исторически «палатинские графы» были придворными императора, и Папа, как наследник императорской власти в Риме, сохранил это право.

Первый титул стоил полмиллиона франков золотом, второй всего триста тысяч. Я решил сэкономить, купив второй. Мой епископ, впечатленный щедростью и несомненной набожностью, тут же снесся с кардиналом Джеймсом Гиббонсом, одним из самых влиятельных иерархов американской католической церкви.

Гиббонс не поленился, приехал в Нью-Йорк из Балтимора, его приезд был обставлен с должной помпезностью. Конечно же, он захотел свою долю в этом весьма прибыльном деле. Пришлось сделать еще одно, не менее значительное пожертвование, на этот раз в его собственную епархию, чтобы укрепить убежденность в моей безграничной добродетели. И тут же завертелись шестеренки римской бюрократии. Гиббонс по телеграфу связался с Римом, уточнил условия. Разумеется, как по волшебству, тут же нашлась древняя церковь в Риме, которая совершенно срочно требовала реставрации. Я без промедления перевел деньги на счет папской Конгрегации, ответственной за дела веры и благотворительности. Кардинал тут же выписал официальное прошение-супплику на имя Государственного Секретаря Его Святейшества. Он ходатайствовал о даровании мне титула «как знака высочайшего признания и для укрепления статуса католической веры в стране». Все было обставлено с максимальной торжественностью и в соответствии с многовековыми традициями Ватикана.

Спустя неделю, когда все формальности были улажены, вышла папская булла — официальный, заверенный печатью Папы документ. В нем провозглашалось, что за мои добродетели и заслуги перед Церковью Его Святейшество Папа возводит меня и моих законных наследников в достоинство Графа Священной Римской Церкви. Мое новое имя было — Граф ди Сан-Ансельмо (Conte di Sant’Anselmo) и оно торжественно вносилось в Золотую книгу папского дворянства (Libro d’Oro della Nobiltà Pontificia), что даровало мне и моему потомству официальный статус в европейском аристократическом мире. В том числе и в России.

Вернувшись в поместье после всей этой суеты, я долго бродил по опустевшим комнатам. День был насыщен событиями, но к вечеру, когда сумерки сгустились и зажглись газовые фонари в саду, меня вновь потянуло к сыну. Я тихо вошел в детскую. В комнате царил полумрак, лишь мягкий свет ночника освещал колыбель, где, завернутый в тонкое одеяло, спал Джон. Сара, кормилица, дремала в кресле рядом, ее дыхание было ровным и спокойным.

Наблюдая за спящим сыном, я осторожно погладил его по голове. Мягкие, невесомые волосы коснулись моей ладони. Он был таким маленьким, таким беззащитным, и в то же время — таким важным. Он был моим будущим, единственным напоминанием о Марго, моим наследником. Все, что я делал, все эти рискованные игры, все эти огромные суммы, что проходили через мои руки, — все это теперь было для него. Чтобы он никогда не знал нужды, чтобы у него было все, что не смогли дать мне, чтобы он мог жить, не оглядываясь на несправедливость этого мира.

— Теперь, Ваня, — тяжело вздохнул я — ты тоже граф.

Глава 10

Первое июля принесло в Нью-Йорк удушающую жару. Небо над Гринвичем было безоблачным, лазурным, и лишь легкий, едва ощутимый бриз с океана приносил мимолетное облегчение, шелестя листьями столетних дубов и играя с занавесками на распахнутых окнах. Я сидел в кабинете за массивным дубовым столом, покрытым картами Российской империи, карточками с биографиями отечественной аристократии. Внутри рождалось ощущение чего-то грандиозного, необратимого, того, что навсегда изменит не только мою жизнь, но и, возможно, ход истории.

Я старался долго об этом не думать и двигаться от малому к большому. А еще больше гулять по парку, кататься на Звездочке, проводить время с сыном. Он уже совсем привык ко мне, узнавал, улыбался. Я встал, подошел к окну, откуда открывался вид на залив. Серебристые волны лениво накатывали на берег, а вдали виднелись очертания кораблей, медленно движущихся к порту. Нью-Йорк, этот гигантский, пульсирующий город, предложил мне многое, но не все. Банковская ниша здесь была занята титанами, чьи корни уходили глубоко в прошлое, чьи капиталы измерялись астрономическими суммами, и чья власть была почти абсолютной. Конечно, можно было бы медленно, шаг за шагом, отвоевывать свое место под солнцем, развивая «Новый Орегон», вкладываясь в автомобилестроение, нефтепереработку и фармацевтику — перспективные, безусловно, сферы. Генри Форд, этот гений инженерной мысли, уже доказал свою ценность, а патентный консорциум, названный мною «Русмобиль», сулил баснословные прибыли. Но это все было слишком медленно, слишком предсказуемо. А главное, опасно.

У этой страны есть хозяева — все эти Рокфеллеры, Вандербильды, Морганы, Голдманы… Пока они только ко мне присматриваются, попытались в быстрый кидок с каналом, не получилось. Я даже смог доказать свою полезность, вкинув идею Федерального Резерва. Которая, кстати, их здорово рассорила — взгляды на американский центробанк, что ему можно будет позволено, а что нет — сильно разнились. Последнее совещание, куда зазвали меня в качестве миротворца — кончилось ничем. Все еще больше разругались. Но я был уверен, они договорятся. И возможно, даже без меня. «Скрипач не нужен» — «старые деньги» решат все между собой, а «новых» поставят уже перед фактом. Вот такие у нас теперь правила игры на банковском рынке.

Мой взгляд устремился на восток, через океан, к той земле, где я когда-то родился, к стране, где, как я чувствовал, находилось настоящее Эльдорадо. Россия, с ее необъятными просторами, с ее нетронутыми ресурсами, с ее миллионами крестьян, ждущих, когда их выведут из рабства в новую, индустриальную эпоху. Там, где капитализм только начинал свои первые, неуверенные шаги, гигантские возможности ждали того, кто смел и предприимчив. Но было и препятствие, монолитное, незыблемое, стоящее на пути прогресса — Романовы. Эта семья, веками правившая страной, подмяла под себя все властные рычаги, создав систему, в которой масштабный бизнес при таких рисках, при такой коррупции, при таком отсутствии правовых гарантий, был попросту невозможен.

— Но я сделаю его возможным, — прошептал я, и в моем голосе прозвучало нечто, что я давно уже не слышал — решимость — Мы попробуем аккуратно подвинуть их. Не сломать, не разрушить, а именно подвинуть, создать условия, при которых их власть станет формальной, конституционной.

Я вернулся к столу, посмотрел на часы. Время подошло.

— Джозайя! — позвонил я в колокольчик, дворецкий мигом появился в дверях. — Запускайте Берлагу.

— Простите что? — не понял негр. На лице у него появилось недоумение.

— Шутка. Зови Картера, Артура и мистера Эшфорда

— Да какой он мистер⁈ — покачал головой Джозайя — Такой же черномазый, как и я!

Наш дворецкий очень невзлюбил альбиноса. И этому было объяснение — я очень много внимания уделял Калебу. От его таланта, душевного спокойствия очень много зависело. Как хорошо, что Джозайя отправится со мной в Париж и не будет делать нервы семейству. А уж в столице Франции я ему не дам напрыгивать на альбиноса.

Вскоре в кабинет вошли Картер, Артур и Калеб. Картер, как всегда, был невозмутим, его взгляд, хоть и настороженный, оставался холодным и расчетливым. Артур, несмотря на примирение, все еще держался отстраненно, его лицо было бледным, но в глазах горело какое-то новое, непонятное мне любопытство. Калеб, облаченный в свой балахон, стоял чуть позади, его альбиносные глаза щурились от яркого света, а в позе читалось напряжение.