Возвращаюсь ко входу.
Толпа всё ещё не рассосалась, и даже тот вредный украинец, пихнувший меня, всё ещё стоит у входа.
Протискиваясь мимо, я стараюсь как можно больнее ткнуть его локтем в рёбра, и пока он оборачивается, пытаясь понять, кто его боднул, я проскальзываю с другого бока к швейцару и тычу ему в лицо картой гостя.
Он молча пропускает меня с недовольным выражением лица.
Я на секунду задерживаюсь, ища взглядом тех, кто кричал мне, что я спекулянт. Но не нахожу. Видимо, они уже прошли вперёд.
Смотрю на оставшихся людей вокруг.
Мне становится их немного жаль. Уставшие лица, сумки, чемоданы.
Они не знают, что я из будущего.
И вся их суета с концертами, антиконцертами, футболами через три-четыре года не будет иметь никакого значения.
Всё это просто перестанет существовать.
Они живут своей жизнью, и для них 1987 год — это просто настоящее.
У них есть свои заботы, свои радости и горести. Они верят в светлое будущее, в доброту, в коммунизм.
Не все, но большинство. А у меня один выход: помалкивать в тряпочку и постараться стать частью этого.
У лифта и стойки администрации полно людей, идёт заселение. Простояв в очереди, а здесь везде очереди, к которым я понемногу привыкаю, получаю ключ от номера.
Решаю подняться пешком. Пока иду вверх по лестнице, думаю о том, какие у меня есть преимущества.
Я знаю, что случится в будущем. Я знаю, что перестройка приведёт к развалу СССР.
Я знаю, что появятся компьютеры, интернет, мобильные телефоны.
Я знаю, что будут дефолты, кризисы.
Знаю, что криминал на пару с олигархами, как цунами, накроет и опустошит одну шестую суши — нашу страну.
Но я также знаю, что большинство этих людей выживет и рано или поздно научится жить по-новому.
В принципе, если я не буду дураком, то смогу жить припеваючи. И даже очень.
Я могу заработать хорошие деньги, не рискуя.
Могу избегать опасностей, которые другим будут казаться неизбежными.
Могу предсказывать события, которые ещё не случились, и выглядеть гением. Могу даже стать кем-то типа Ванги.
А может, даже я стану самым богатым человеком в России.
Нет. Отбрасываю эту мысль, потому что понимаю: быть очень богатым — это ещё большая несвобода, чем нищета.
Когда открываю дверь, то останавливаюсь в замешательстве.
На второй кровати в номере лежит мужик и посапывает во сне. На стуле развешана одежда, а на столе лежат чужой портфель, папки и письменные принадлежности.
Делаю шаг назад, чтобы сверить номер на карте и на двери.
Нет, всё точно: 6–09.
Догадываюсь, что ключ бы не подошёл к замку от другого номера.
Прохожу, нужно объяснить мужику, что он ошибся номером. Вошёл не в ту дверь.
Тихонечко толкаю в плечо нежданного гостя.
— Уважаемый, проснитесь…
Человек лет сорока пяти — пятидесяти открывает один глаз и косится на меня.
— А? Что? — беспокойно интересуется мужчина в белой майке и трусах.
— Вы, извините, что пришлось вас разбудить. Но вы ошиблись номером. Это мой номер.
— Да? — он поднимается, опускает ноги и присаживается на край кровати. — Не может быть.
Он обхватывает взлохмаченную голову. Морщится. Наверно, от боли? Кажется, у него вчера была весёлая ночка.
А может, даже весёлое утро, потому что в комнате явственно присутствует запах перегара.
Во даёт!
— Может, может. Это мой номер, я здесь живу.
Он поднимает указательный палец вверх:
— Момент!
Встаёт и роется в бумагах на столе. Пока он это делает, я с интересом разглядываю его.
Белые трусы-плавки из х/б выглядят несколько комично, что нисколько не смущает их обладателя.
Тёмные глаза, тёмные волосы.
В его внешности угадывается уверенная, чуть уставшая зрелость.
Кожа на лице давно не гладкая, но пока и не постаревшая, не испещрена глубокими морщинами. Мясистая. Немного рыхлая и поблекшая, но ещё сохраняющая форму.
В нём сочетаются определённая опрятность и лёгкая небрежность, он чем-то напоминает актёра Сергея Маковецкого.
А уже в следующее мгновение он протягивает мне свою карту гостя:
— Вот. Всё верно. Шесть-ноль-девять.
Разглядываю фамилию и номер на картонной карточке: Горемыкин П. Д. 6–09.
— И всё же это какая-то ошибка. Я здесь живу, — повторяю я. — Это мой номер…
Незнакомец забирает карточку, кладёт её во внутренний карман своего пиджака и укладывается обратно в кровать.
— Не будь единоличником. Тут из твоего — твоё барахло и твой писюн. Остальное у нас всё общее, социалистическое. По крайней мере здесь, в гостинице «Юность».
Меня возмущают слова, но я решаю не спорить и отправляюсь обратно на первый этаж к стойке администратора.
После получасового ожидания в очереди раздражённый администратор на мои претензии и требование переселить Горемыкина П. Д. сообщает мне, что подселение — это нормальная практика.
Что гость оплачивает койку, а не номер.
Мы живём в стране развитого социализма, а не на буржуазно-капиталистическом западе, и если мне не нравятся порядки, то я могу съехать прямо сейчас, потому что гостиница и так переполнена.
И ей нужны свободные места.
В её глазах читается укор за мою чёрную неблагодарность.
По недовольным взглядам окружающих понимаю, что возможность заселиться в гостиницу в самый разгар отпускного сезона сродни чуду.
Съезжать некуда, и я вынужден мужественно принять этот удар судьбы в виде соседа Горемыкина в своём номере.
Возвращаюсь в номер. И бухаюсь на свою кровать.
Горемыкин лежит спиной ко мне и ехидно интересуется:
— Ну что? Переезжаешь в трёхкомнатный люкс?
— Да ладно, хватит вам издеваться. Остаюсь я здесь, с вами.
В моей душе теплится надежда о том, что Горемыкин приехал на концерт по комсомольской линии и завтра уже свалит.
Хотя по возрасту он на комсомольца совсем не похож.
Ну, может, руководитель какой-нибудь или куратор.
Чёрт разберёт их партийную иерархию.
— А вы тоже на концерт или на футбол? — осторожно интересуюсь я. — Кстати, меня зовут Алексей.
— Хорошее имя, — он поворачивается и представляется. — Павел Дмитриевич. Футболом не интересуюсь, хотя знаю, что сегодня играют «Динамо» Киев с ЦСКА.
— Тогда откуда знаете? — удивляюсь его ответу.
— По долгу службы следователь по особо важным делам обязан знать всё.
Ох, ни хрена себе! То от ментов убегал, к другим прибежал.
Так вот откуда в нём чувствуется выправка и внутренняя стойкость.
Сердце застучало. А вдруг он сейчас начнёт расспрашивать, кто я и откуда, и спалит меня моментально.
— Кириллов, ты случайно паспорт не терял?
Блин, это что, вопрос с подвохом? Облизываю губы и решаю не врать.
— Терял, — отвечаю, вспомнив утренние поиски.
— Вот там, на полочке у тебя над головой, твой паспорт. За кроватью валялся.
— Спасибо, — поднимаюсь, вижу в указанном месте ту самую обложку и быстро убираю его в чемодан.
Желание отдохнуть и поваляться в кровати давно улетучилось.
Теперь я хочу свалить от этого следователя, пока он не занялся моим прошлым.
Придумываю причину: уйти, не попрощавшись или не объяснив, куда иду, как-то невежливо.
— Мне тут в книжном нужно кое-что посмотреть. Вы отдыхайте, Павел Дмитриевич, я попозже вернусь.
— Валяй, студент, — Горемыкин начинает устраиваться поудобнее на своей кровати, а я выскальзываю в коридор.
Время на часах — примерно 16:45. Я спускаюсь на первый этаж, вестибюль снова переполнен.
Волна болельщиков «Динамо» Киев подхватывает меня и выносит прямо на улицу, как щепку.
