– Принято. Выстрел.
Снова свист, снова взрыв. Ближе. Но левее.
– Правее десять. Повторить.
Третий снаряд лёг почти точно. Бугор вздрогнул, земля взлетела вверх, и что‑то тёмное – доска? тело? – мелькнуло в облаке разрыва.
– Накрытие, – сказал Яков. – Беглый огонь, три снаряда.
Три взрыва подряд, один за другим. Когда пыль осела, бугра больше не было. На его месте – воронки, свежая земля, дым.
– «Сокол‑один», цель поражена. Конец работы.
– Принято, «Сокол‑три». Хорошая работа.
Яков опустил рацию. Руки всё ещё не дрожали. Это было странно. Он только что убил людей – сколько? двоих? троих? – и ничего не чувствовал. Только сухость во рту и стук сердца.
Петров стоял рядом, смотрел на воронки.
– Неплохо, лейтенант. Для первого раза – неплохо.
Яков не ответил. Смотрел на воронки. Там, под землёй, лежали люди, которых он убил. Он не видел их лиц, не знал их имён. Только координаты на карте, только цифры в рацию.
Так работала война. Не штыком, не лицом к лицу. Цифрами и снарядами.
– Пойдём, – сказал Петров. – Чаю попьём. До вечера тихо будет.
⁂
Тихо не было.
К вечеру японцы начали миномётный обстрел. Яков сидел в окопе, прижавшись к стенке, и слушал, как снаряды рвутся всё ближе. Земля сыпалась с наката, жерди скрипели, и каждый взрыв отдавался в груди тупым ударом.
Петров сидел напротив, курил. Лицо спокойное, как будто ничего не происходило.
– Страшно? – спросил он.
Яков не сразу понял, что вопрос ему.
– Да.
– Это нормально. Все боятся. Кто говорит, что не боится, – врёт.
Взрыв совсем рядом, земля ударила в накат, посыпалась за шиворот. Яков вжал голову в плечи.
– А ты?
– А что я. Я уже привык. На Хасане было хуже.
– Ты был на Хасане?
– Был. Там мы вообще без связи сидели. Стреляли вслепую, по площадям. Сколько своих положили – не сосчитать.
Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Тишина навалилась, тяжёлая, звенящая. В ушах ещё стоял грохот, и Яков не сразу понял, что стало тихо.
– Всё? – спросил он.
– На сегодня, может, и всё. А может, ночью пехоту пустят. Посмотрим.
Петров встал, подошёл к амбразуре. Долго смотрел в бинокль.
– Шевелятся, – сказал он. – У третьего столба. Видишь?
Яков посмотрел. Да, там что‑то двигалось. Фигуры, мелкие, еле различимые в сумерках.
– Пехота?
– Похоже. Человек двадцать. Может, разведка, может, охранение меняют.
– Накроем?
Петров покачал головой.
– Далеко. И темнеет. Промажем, только снаряды потратим. Подождём до утра.
Яков сел обратно к стенке. Достал флягу, отпил. Вода была тёплая, с привкусом металла.
– Петров, – сказал он. – А ты давно воюешь?
– С мая. Как началось.
– И как?
Петров затянулся, выпустил дым в потолок окопа.
– Как. Обычно. Стреляем, они стреляют. Иногда попадаем, иногда они. Война.
Глава 28
Бой
8 июля 1939 года. Монголия, район Халхин‑Гола
Утро началось с тишины, и это было плохо. Петров проснулся первым, прислушался и сказал:
– Сегодня полезут.
Яков не спросил, откуда он знает. За две недели на передовой научился понимать: тишина перед боем другая. Не обычная, не ночная. Тяжёлая, как перед грозой.
Они позавтракали всухомятку: хлеб, консервы, холодный чай из фляжки. Яков проверил рацию, бинокль, потрогал кобуру. Пистолет был бесполезен на восемьстах метрах, но Петров сказал: бывает, что и на сто подходят. Бывает, что и в окоп прыгают.
– Если что, – сказал Петров, – отходим по ходу сообщения, к запасному НП. Не геройствуй. Мёртвый корректировщик никому не нужен.
Яков кивнул.
Солнце поднималось, и степь из серой становилась жёлтой, потом золотой. Красиво. Яков поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Красиво. Сейчас начнут убивать.
⁂
Японцы пошли в атаку в восемь тридцать.
Яков увидел их в бинокль: серые фигурки, выбирающиеся из окопов, много, очень много. Две цепи, может, три. Шли быстро, не бегом, но и не шагом. Молча.
– «Сокол‑один», я «Сокол‑три», – сказал он в рацию, и голос был ровный, как на учениях. – Противник атакует. Пехота, до батальона. Квадрат сорок восемь – пятнадцать. Прошу заградительный огонь.
– Принято, «Сокол‑три». Заградительный по квадрату сорок восемь – пятнадцать. Огонь.
Батарея ударила через тридцать секунд. Четыре разрыва легли перед японскими цепями, подняли фонтаны земли. Цепи залегли.
– Хорошо, – сказал Петров. – Прижал.
Но японцы не остановились. Поднялись, пошли дальше. Медленнее, пригибаясь, но пошли.
– Повторить, – сказал Яков в рацию. – Ближе двадцать.
Ещё четыре разрыва. Ещё ближе. Яков видел, как фигурки падают. Не все: некоторые вставали, некоторые ползли вперёд.
Справа застрочил пулемёт, наш, с основной позиции. Японцы ответили, и над головой засвистело.
– Корректируй, – сказал Петров. – Я прикрываю.
Он взял винтовку, пристроил на бруствере, начал стрелять. Методично, не торопясь. Выстрел – передёрнул затвор – выстрел.
Яков не смотрел на него. Смотрел в бинокль, говорил в рацию.
– Левее десять. Огонь. Правее пять. Огонь. Ещё ближе. Ещё.
Снаряды ложились всё точнее. Японские цепи редели, но не останавливались. Упрямые. Или сумасшедшие. Или и то, и другое.
Миномётная мина ударила в двадцати метрах от окопа. Землёй засыпало стереотрубу, Яков едва успел отпрыгнуть.
– Засекли! – крикнул Петров. – Уходим!
Они побежали по ходу сообщения, пригибаясь. Ещё одна мина, ещё. Земля вздрагивала под ногами, и Яков думал только об одном: рация, рация цела, не уронить, не разбить.
Запасной НП был в ста метрах, в воронке от авиабомбы, наспех укреплённой мешками с песком. Обзор хуже, но живы. Пока живы.
Яков упал за бруствер, отдышался. Ощупал рацию – на месте, не разбилась. Бинокль на шее, стёкла целы. Живой.
– «Сокол‑один», я «Сокол‑три», сменил позицию. Продолжаю корректировку.
Голос из рации, спокойный, будничный:
– Принято, «Сокол‑три». Жду целеуказания.
Яков поднял бинокль. Японцы уже в трёхстах метрах от наших окопов. Близко. Очень близко.
– Квадрат сорок восемь – шестнадцать. Беглый огонь. Всё, что есть.
⁂
Батарея стреляла без перерыва двадцать минут. Двадцать минут, которые показались Якову часами. Он корректировал, Петров стрелял, японцы лезли и ложились, поднимались и снова ложились.
Потом они побежали обратно.
Яков не сразу понял, что произошло. Увидел: фигурки, которые шли вперёд, теперь двигались назад. Быстро, беспорядочно. Бежали.
– Отступают, – сказал Петров.
Голос у него был хриплый. Яков повернулся, увидел: щека Петрова в крови, осколок распорол кожу от скулы до подбородка.
– Ты ранен.
– Царапина. Потом.
Петров продолжал стрелять в отступающих. Яков хотел сказать, что не надо, что они уже бегут, но не сказал. Война. Они стреляли в нас, мы стреляем в них.
– «Сокол‑один», – сказал он в рацию. – Противник отступает. Огонь по отходящим, квадрат сорок семь – четырнадцать.
Снаряды легли среди бегущих. Яков видел, как падают, как ползут, как остаются лежать. Он видел это в бинокль, как в театре, только вместо актёров люди, и они умирали по‑настоящему.
К десяти утра всё закончилось. Японцы откатились на исходные позиции, оставив на поле сотни тел. Наши потери Яков не знал. Много. Меньше, чем у японцев, но много.
⁂
Петров сидел на дне окопа и держал у лица тряпку, пропитанную кровью. Яков нашёл в вещмешке бинт, неумело перевязал.
– Спасибо, лейтенант.
– Тебе в санчасть надо.
– Потом. Сейчас некому. Все на позициях.
Они сидели рядом, привалившись к стенке окопа. Яков смотрел на свои руки. Пальцы лежали на коленях спокойно, будто не его.
– Сколько мы сегодня… – начал он и не закончил.
