Казачонок 1860. Том 3 (СИ) - Насоновский Сергей

Когда с горцами было покончено, я двинулся к лагерю Жирновского. Там у костра все еще тлели головешки.

Я присел на одно колено возле графа, приложил пальцы к шее.

Ничего. Пульса нет.

Не мудрено после такой дыры в груди.

— Добегался, урод… — пробормотал я. — Нужен я был тебе, как верблюду пятая нога.

Убедившись, что мой главный враг ушел за кромку, выдохнул. Облегчение накрыло волной. Вся эта многомесячная возня с его сиятельством нервы мне попортила основательно. А теперь — все. Точка. Можно жить спокойной жизнью, если выйдет. Если, конечно, опять что не приключится.

Я поднялся, сделал шаг к палатке графа — и тут хлопнул выстрел.

Руку в районе плеча обожгло, как будто раскаленной кочергой приложили.

Я тут же перевел прицел револьвера туда, где видел облако порохового дыма. Из какого-то старого пистоля по мне пальнул тот самый последний любитель поспать, пока вокруг все летит к чертям.

К последним я его и отправил. Один выстрел из «Ремингтона» — и вопрос был решен.

— Мать вашу… — выдохнул сквозь зубы.

Рукав черкески разорвало, по первым признакам пуля вскользь прошла. Но тем не менее невредимым выйти из этой задницы у меня не вышло. Ну что ж поделать. Достал из подсумка чистую материю и начал накладывать повязку. Попозже будет необходимо обработать по уму. А пока лишь быстро плеснул на рану самогона из фляжки и замотал, остановив кровь.

Постоял пару секунд, прислушиваясь.

Тишина. Только треск догорающих углей да ветер где-то выше по склону

— Теперь, похоже, точно все, — сказал я вслух.

Рука тут же напомнила о себе новой волной боли. В боку тоже неприятно потянуло — видимо, приложился где-то в темноте неудачно. Пару раз согнул и разогнул пальцы. Был дискомфорт в левой, раненой. Стрелять ей я пока толком не смогу.

Я перебрался в укрытие за валун и принялся снаряжать свой арсенал. Кто его знает, какие сюрпризы еще могут появиться.

Хан сделал контрольный пролет над лагерем. Больше признаков жизни он не заметил. Я дал соколу установку патрулировать горную тропу, уходящую дальше в горы: именно оттуда Жирновский ждал гостей.

Сам же спокойно занялся рукой: еще раз промыл водой из фляги, обработал крепким самогоном, перевязался поплотнее. Черкеску жалко — ироды попортили. Одежда на мне словно горит: только успеешь обновку прикупить — и опять в тряпье. Сейчас накинул бурку на плечи: утро все-таки, зябко.

Пока угли еще не совсем погасли, подбросил дровишек. Эти запасливые «рудознатцы» тащили с собой несколько связок, так что искать не пришлось.

Костер разгорался, а я начал обследовать лагерь. Трофеев было очень много, и надо решить, что со всем этим делать. Я, по сути, нахожусь на вражеской территории, и из-за лишнего хабара подставлять голову не хочется. Но и бросать — тоже не дело. Все-таки стреляющего и колюще-режущего хватает.

Начал с ящиков: хотелось понять, что именно Жирновский собирался передать абрекам. Шесть крупных, длинных, остальные поменьше — явно под мелкий груз. Часть стояла рядами у края стоянки, другие — свалены кучей. Некоторые были стянуты веревками, кое-где веревки уже сняли. Похоже, готовились к передаче и собирались «товар лицом» показать.

Крышки топором ломать не хотелось — если придется вывозить все это самому, целая тара пригодится. А если там оружие, я уж точно не допущу, чтобы оно досталось горцам.

Начал с ближайшего. Вставил нож в щель, чуть поддел, выбил деревянный штифт, удерживающий крышку. Потом осторожно помог кинжалом. Пару минут — и первая крышка послушно отошла. Я аккуратно снял ее и положил рядом.

Внутри рядами лежали полотняные мешки. На некоторых было накарябано: «пш», «ячм», «соль». Почерк корявый, но понятный, надпись чернилами. Пара мешков поменьше — с сушеным горохом и рисом.

— Ну, это ясно, — буркнул я. — Припасы. Себе или горцам. Разве не понятно, на кой черт они в ящик сгрузили это. Возможно, для сохранности, либо схрон планировали на будущее устроить.

Крышку вернул на место, перешел ко второму.

Этот тяжелее. Сначала сдернул кожаные ремни. С ним возился дольше: доски толще, щелей почти нет. Но и он не устоял.

Под крышкой блеснула промасленная бумага. Я аккуратно завернул край, под пальцами почувствовал холодный металл.

Вытащил знакомую игрушку: винтовка «Энфилд» образца 1853 года. Из такой прицельно можно бить метров до трехсот, если память не изменяет.

— Вот оно как, господин граф… — тихо сказал я.

В ящике винтовки лежали рядами, каждая завернута в промасленною бумагу. Посчитал: десять штук. Все новые, не стрелянные, можно сказать в консервационной смазке.

Интересно, это прямые поставки из Британии или какой-нибудь конфискат со времен Крымской увели у наших интендантов.

Если такие винтовки попадут в руки толкового полевого командира — крови казачьей эти ухари попьют немало.

В следующих ящиках — те же «Энфилды». Всего, выходит, три десятка.

В четырех ящиках поменьше — огненные припасы: капсюли, пули, бумажные патроны. Все упаковано добротно. Потом нашел штыки, сложенные отдельно.

Дальше пошло попроще. Один ящик с амуницией: ремни, подсумки, шомпола, кое-какие запчасти к замкам. В другом — свинец в чушках и пара бочонков с порохом. Остальные — в основном провизия и еще огненный припас к английским винтовкам.

Перешел к палаткам. И наконец-то добрался до самого любопытного.

В палатке, где квартировал Жирновский, обнаружился подозрительно тяжелый сундук. Углы окованы железом, замок присутствует. Ключ нашелся на шее у графа.

Замок щелкнул, крышка поднялась.

Сначала увидел бумаги: папка с документами, перевязанная тесьмой, письма, расписки, какие-то черновики. Все это я аккуратно отложил в сторону — читать буду потом, в тепле и спокойной обстановке.

А под бумагами лежало самое приятное.

Холщовые мешочки на завязках — с виду сразу ясно, что это личная касса Жирновского.

Развязал один, высыпал немного на ладонь. Серебряные рубли разных годов чеканки. Во втором мешочке — мелкое серебро, в основном полтинники. В третьем — золотые империалы. Не так уж много для такого ухаря, но для меня сумма обещала выйти вполне приличная.

А под мешочками лежали аккуратные пачки кредитных билетов. Я одну развернул, убедился, что это не пустышка, и вернул обратно.

— Похоже, Жирновский вез эту кассу как раз для передачи горцам, — хмыкнул я.

Бегло пробежался по бумагам. Там какая-то касающаяся денег приписка, расписки всякие. Письмо, которые тоже по диагонали пробежал, но вот в одном письме был четкий рисунок моей шашки с клеймом сокола. А на конверте значилась фамилия отправителя: «Рычихин». Ладно, не до того, сунул конверт за пазуху.

Все, что достал, я сложил обратно в сундук, закрыл на ключ и как есть отправил себе в хранилище.

Пора было пройтись по телам и решить, что из всего хабара брать с собой. Мой сундук и так неплохо набит припасами и походным добром, а целый табун с вьюками отсюда я все равно не выведу. Надо было думать головой.

Шманать мертвых я не любил. Но оставлять для горцев или случайных пастухов стреляющее и режущее — тем более не хотелось. Да и у каждого могли найтись полезные вещи, которые мне помогут обустроиться в этом мире.

Начал с людей графа.

У Жирновского на пальце — золотой перстень с темным камнем. На груди — цепочка с медальоном. В карманах — портсигар, карманные часы, пара интересных конвертов. Все ушло в хранилище.

У «рудознатцев» я собирал в основном оружие и деньги. Денег было немного, что неудивительно.

Пара приличных револьверов, несколько пистолей, ножи, пояса, кошели с мелочью. У одного на поясе нашлась кожаный мешочек с перстнями и серьгами — явно с кого-то снятыми. Эту россыпь я тоже забрал: потом разберусь, что к чему. Такого добра у меня кстати уже скопилось. Надо как-то решить, что с ним сделать.

Горцам оставил четки и амулеты, но хорошие кинжалы и пояса с серебряными накладками забрал. Кому-нибудь из моих такие подарки из трофеев очень кстати придутся.