Большой игрок 2 (СИ) - Моури Эрли

— Моя леди… — я сжал ее ладонь.

— И какого бы черта я с ним спала? — неожиданно продолжила она, перебивая меня. — У него любовниц половина актерской труппы! Вообще ты, как актер Савойского, — она усмехнулась, явно намекая на мое недавнее вранье. — Ты представляешь, что такое Савойский? Это клубок ебу*ихся змей, Саш! Преимущественно гадюк. Причем нельзя разобраться, кто здесь кого имеет. Но это не относится ко мне. Все! Тебе не надо лезть в эти вопросы! — решительно добавила она.

— А если я ревную? Ты меня зацепила и меня это все… Меня все это злит, — сказал я, не слишком сильно преувеличивая свое душевное состояние.

Нет, я никогда не отличался ревностью. Даже Ольгу как-то не ревновал, хотя моя невеста из прошлой жизни позволяла кое-какие вольности на вечеринках. Однако слишком горячая сцена Ольховской с лысым хреном меня задела. Зацепила какие-то тайные струнки! Быть может, в этом повинен прежний Рублев — отголоски его излишне чувствительной души. Не то чтобы эти ощущения можно было бы назвать ревностью, но уязвленным мужским самолюбием вполне можно. Сам не понимаю, как я мог так быстро всего за два дня увлечься дамой из Варшавы. Да, она в моем вкусе. Красивая, экстравагантная, сумасшедшая, что придает приятной остроты отношениям с ней, но все же… В сердечных вопросах я довольно толстокожий тип, и зацепить меня всерьез способна редко какая обольстительница.

— Терпи, господин Аппельсин, если так. Это даже очень хорошо. Мне нравится, когда меня ревнуют. Только если не слишком этим достают, — она направилась к двери в фойе. — Ой, Аппельсин, а влюбись в меня. Правда, влюбись. Тебе будет интересно и мне приятно.

— Ой, милая варшавская пани, а давай лучше это сделаешь ты. Ты в меня. Мне тоже это будет приятно. И интересно станет нам двоим, — посмеиваясь, выступил я со встречным предложением.

— Боги! Как ты далеко улетел в мечтах! Не нужно так отрываться от земной поверхности, — она схватила меня за рукав и дернула вниз.

— Ты сказала, что играла с Тихомировым в барсучка, — вспомнил я. — Что это за игра?

— Это… особая игра. Вообще, я ее придумала сама, когда наблюдала за возней актеров среди моих декораций. Сейчас я тебе не скажу, что это за игра. Но может быть, как-нибудь скажу. Если выпадет подходящее настроение, — баронесса ответила на приветствие кому-то из своих знакомых.

Мы вышли из театра. Слева на стоянке нас ждала повозка Сбруева.

— А давай устроим твоего барсучка сегодня же! — решил я, спускаясь по ступеням к площади. — Хочу понять, что это.

Ольховская прыснула смехом:

— Милый, наивный мальчик! Тебе еще рано играть в такие игры! — она продолжала смеяться.

— Я не понимаю, в чем проблема! — я схватил ее за руку.

— Все! Все! Едем к Лазарю Евсеевичу! — она направилась к нашей повозке.

В картинной галерее Гинзбурга художница получила за свои шедевры 980 рублей. Ее приятель, тот самый Лазарь Евсеевич, настаивал, чтоб Анна не спешила с продажей. Якобы тогда она смогла бы выручить за эти картины намного больше. Мол, были у Гинзбурга богатые клиенты на такие полотна. Но Ольховская ждать отказалась. Из девятиста восьмидесяти рублей она взяла себе сто восемьдесят, остальные отдала мне. Таким образом мой долг перед баронессой возрос до двух тысяч. Признаюсь, этот долг меня не тяготил, в отличие от банковского займа и денег, взятых у Старовойтова. Не тяготил потому, что он как бы сближал меня с Ольховской, становился дополнительным скрепом наших отношений.

— Ань, давай к тому, что я скажу сейчас, ты отнесешься серьезно, — произнес я, когда мы заканчивали обед в небольшом ресторанчике рядом с художественной галереей. — Ночевать тебе на Павелецкой сегодня и в ближайшие ночи опасно. Я прошу, я настаиваю, чтобы ты провела эти ночи у меня! Ты же понимаешь, твой варшавский приятель так не оставит произошедшего. Малевич будет тебя искать! И даже если он не знает, где ты живешь, найти тебя несложно.

— Успокойся, пан Аппельсин. В нашем доме надежные консьержи. Кстати, Никита Максимович обычно дежурит с пистолетом. И не забывай про Сехмет — богиня-львица хранит меня, — она ковырнула десертной вилкой треугольник краковского торта. — Вообще, что за глупости, ночевать у тебя! Надеешься затянуть меня в постель? Только честно!

— Да, — с абсолютной откровенностью признал я.

— Подлец! — подавшись ко мне, прошипела полячка, но глаза ее при этом смеялись. — Знаешь, сколько мужчин желают затянуть меня в постель? Если я пойду на поводу хоть небольшой их части, то мне некогда будет кофе попить.

— Если каждому давать, поломается кровать! — вспомнилась мне поговорка из прежнего мира.

— Именно! — Ольховская расхохоталась. — Так что умерь свой пыл, мой мальчик, — она сделала еще глоток кофе и достала пачку сигарет с изящной надписью на цветочном фоне «Госпожа Алои». — А вообще… — она поманила меня пальцем и, когда я наклонился над столом, провела ладонью по моей щеке. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Только, Сашш, мне нужно работать, а не прятаться по чужим квартирам — есть обязательства перед Стасом. К тому же я терпеть не могу просыпаться у кого-то в гостях. Потом чувствую себя больной весь день.

— Ты у себя в квартире что ли делаешь декорации для сцены? — спросил я, добавив в кофе ложку сахара — отчего-то хотелось сладкого. — Они же огромные!

— Конечно же нет. Сами декорации делают другие люди, и раскрашивают их другие. Я занимаюсь только моделями. Воображаю, как это будет выглядеть на сцене, рисую эскизы. Иногда для наглядности вырезаю и склеиваю из картона разные варианты на суд капризного Тихомирова, — баронесса вытянула из пачки длинную и тонкую сигарету. — В общем, за меня не надо переживать. Как и за мою работу не надо. Если будет скучно, завтра с утра приезжай за газетным статьями. Я скажу к кому с ними обратиться. Или можем вместе проехаться по двум-трем издательствам, куда я уже обращалась с анонсами театральных спектаклей. Кстати, газеты одни из самых тиражных: «Огни Москвы», «Сударыня-столица», «Время перемен» и еще кое-что. Потом отвезешь меня в театр. Договорились?

Я кивнул.

Ольховская несколько минут сидела молчаливой, глядя в окно, изредка затягиваясь табачным дымом. Я всерьез опасался, что к ней вечером или ночью может нагрянуть Малевич или его плохиши. Ведь ясно, ее приятель-поляк при больших деньгах, причем деньгах криминальных. Ему ничего не стоит послать своих бармалеев, которые способны на самые скверные деяния. Разве может какой-то консьерж стать для них препятствием на пути к ее квартире? И какая нахрен Сехмет⁈ Как безмолвная статуя быть хоть какой-то защитой⁈ Я слишком мало знал о магии в этом мире, однако вера в чудеса меня перестала дурачить еще в детстве.

— Ань, пожалуйста, не ночуй сегодня у себя. Пожалуйста! — настоял я, погладив ее пальцы. — Хочешь, я, как твой Тихомиров, стану на колени?

— Нет, ирландец! Нет! Без тебя разберусь, где и как провести ночь! — резко сказала Ольховская, потом смягчилась. — Не дави на меня! Правда, не люблю, когда так! Я превращаюсь в Сехмет, когда меня принуждают к чему-то! И не беспокойся, у меня очень крепкая дверь. Еще при мне револьвер. Кстати, нужно зайти в оружейную лавку, купить патроны. Я давно хотела себе хороший пистолет. Этот «Макс» вполне приличный, правда тяжеловат. Вот, спасибо за него Рэсту и тебе. Мне понравилось, что ты не испугался Ко́зю и его быдло. Да еще так ловко выбил «Макс» у этого дурочка.

— Может, я у тебя сегодня заночую? — предложил я, сделав два крошечных глотка кофе.

— Естэс хоры умыслово! — она рассмеялась. — Ирландец, ты не перестаешь удивлять меня наглостью и напором! У меня одна кровать, поэтому нет. Но если будешь послушным мальчиком, то… Может, как-то проведешь ночь у меня на диване. После дуэли это обсудим. Двух дуэлей. Тебе же предстоит еще одна: со мной. Теперь я буду молить Сехмет, чтобы ты не сильно пострадал в первой. Иначе… — она наклонилась над столом, и ее декольте разошлось в стороны, — моя победа над тобой будет слишком легкой, а я так не люблю. Хорошее не должно доставаться легко, иначе оно быстро теряет ценность.