Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

Анкеты его не интересовали, их он читал уже не один раз.

Документов непосредственно институтских было совсем немного — та самая докладная, подписанная им и Капитон Ивановичем, точнее, копия; а вот над ней…

Невзрачный серый «Листок нетрудоспособности».

Клим напрягся, словно гончая, вставшая на след. Хотя, казалось бы, что тут особенного? Заболел человек, всякий заболеть может…

Однако «листок» не был закрыт.

Шереметьев не ходил к врачу, как положено, чтобы быть выписанным на работу.

Так-так.

Заболел, значит… высокая температура… постельный режим…

Как раз перед войной.

Клим придвинул телефон.

Несколько звонков, и вот уже:

— Мария Тимофеевна Захарова? Вы выписывали листок нетрудоспособности на гражданина Шереметьева А. С., в середине июня —?

— … Да, помню этого мальчика. Хорошо помню, — раздалось в трубке. — На дом к ним ходила, по срочному вызову…

Клим придвинул блокнот.

— Чем именно запомнился?

— Необычным течением болезни. Температура под сорок, сознание спутанное, бред. Я уже собиралась оформлять направление в стационар. Мать волосы рвёт, сестрёнка младшая рыдает…

— Диагноз? — нетерпеливо спросил Клим. — Диагноз вы поставили, товарищ Захарова?

— Я подозревала острая инфекция, но какую именно — сказать трудно. Мы сделали высевы, они оказались чисты. Тогда это уже было не самым главным.

— А дальше?

На другом конце провода помолчали.

— А дальше… дальше странно получилось, товарищ старший лейтенант.

— В каком смысле?

— На следующий день, в воскресенье, температура почти нормальная, а сознание помутившееся. Ему бы лежать, а он… в понедельник на работу. Слабость, конечно, оставалась, но… выздоравливал очень быстро. Даже слишком быстро.

— Откуда вы знаете?

— Заходила к ним, никого не застала, а соседки и сказали — на работу вышел.

— Такое бывает?

— Бывает всё, товарищ Петельников, но редко.

Клим записал всё это, перечитал, покачал головой. У парня температура сорок, лежит бредит, а потом… а потом пациент опытного врача Захаровой, только что лежавший пластом, двадцать третьего июня поскакал на работу, как новенький, словно и не болел никогда.

Проснулся я рано, едва рассвело, задолго до будильника, и несколько секунд лежал неподвижно, разглядывая знакомый потолок.

Вчерашний день вспоминался кусками — Смольный, длинный стол, ряды лиц, Попков, Шарков, Шорников с таким видом, будто только что колбу проглотил.

И разговор после заседания…

Нет, об этом пока лучше не думать, тем более что кое-кому и без меня предстояло ещё немало работы.

Сегодня предстояло сделать столько всего, что сидеть дома было просто невозможно.

Вчера в Смольном приняли решение — а теперь его предстояло превратить в сырьё, оборудование и живые дрожжи.

А это уже была совсем другая работа.

Глава 2

Родители тоже встали рано — отец в эти дни уходил на завод, едва рассветало.

На кухне мама хлопотала у примуса, помешивая что-то в небольшой чугунной сковородке. На столе лежал свежий батон, а дальше, вдоль стены, выстроились пакеты с крупой, несколько бутылок подсолнечного масла и два килограмма сахара ждали своей очереди, чтобы их пересыпали в большую жестяную банку.

Мама была довольна, а отец отчего-то сидел мрачнее тучи.

— Проснулся наконец, — буркнул он.

Это было несправедливо — проснулся я очень рано, куда раньше, чем требовалось. Но папа был чем-то очень раздражён.

Я взглянул на мать — она только улыбнулась, немного сконфуженно, мол, что ж поделать, если отец… ну вот такой.

— Вчера после работы успела…

— Успела! — перебил отец. — Полкнижки сняла! Накупила, словно… словно… — он, наверное, хотел сказать «словно перед войной», и осёкся.

Потому что война уже шла.

— Не полкнижки, — возразила мама.

— Какая разница!

Так, значит, мама-таки решилась — забрала деньги из сберкассы и, как говорили в моё время, «отоварилась». Судя по количеству масла и сахара — явно успела пройтись по коммерческим магазинам, пока там ещё было что покупать.

— Нахомячила, — бурчал отец. — Всю кладовку забила! И антресоли!.. Я ей толкую, мол, куда столько, а она — пригодится, мол, запас карман не тянет!..

— Пап, не ворчи. Мама всё правильно делает. Деньги есть нельзя, а макароны — можно.

Отец только фыркнул сердито.

— Вот именно, дорогой мой, — подхватил мать, явно обрадованная моей поддержкой. — Денег ещё заработаем, а вот продукты потом можем и не купить.

— А ты больше тёток в очереди слушай, они ещё и не такого наговорят!..

— Тётки в очереди, между прочим, говорят, что немцы уже под Лугой, — мама упёрла руки в боки. — И у Светланы Борисовны из двадцать пятой квартиры дочь с окопов записку передать сумела — пишет, что немцы подошли, бои каждый день. Это тоже слухи?

В данном конкретном случае слухи, увы, были совершенно правдивы.

Мама пристально взглянула на меня — потому что за последний месяц я тоже старался при первой возможности что-то купить из того, что долго хранилось. Тёплой одежды у нас хватало, а вот продуктов, чтобы хранились бы долго — нет.

Я ни разу не сказал прямо: «Будет блокада», но, похоже, мать уже давно сама сделала выводы.

— Зато теперь у нас дома есть запас, — сказала она уже твёрже. — Хоть какой-то.

Отец только рукой махнул.

— Паникёрша…

Нет, отец не был неправ — для июля сорок первого подобная закупка действительно выглядела почти паникой.

Но я-то уже словно наяву видел пустые полки, хлебные карточки и длинную зиму, до которой оставалось всего несколько месяцев.

Добравшись до института, я первым делом проверил обе установки, однако обе работали, как ни странно, без сбоев. Автоклав только что загрузили опилками, шло орошение их кислотой; в ферментёрах успокоительно булькало и даже уровень пены был в норме — после того, как мы поменяли системы подачи воздуха.

Облучённые ультрафиолетом дрожжи, однако, пока больших результатов не дали. Выросший на скверном гидролизате штамм держался, однако ничего более удачного мне получить не удавалось; а искать сейчас химиков, чтобы синтезировали соответствующие мутагены у меня просто не оставалось времени.

Тем не менее я рассеял очередную порцию дрожжей, выдержал их под лампой и оставил расти.

Встал и отправился к Шаркову.

Василий Иванович был уже у себя. На столе — развёрнутая карта Ленинграда, прижатая по углам книгами, пепельницей и тяжёлым бронзовым пресс-папье. На карте синим карандашом были отмечены Васильевский гидролизный завод, фабрика имени Микояна и оба пивоваренных завода; красным — наш институт и Лесотехническая академия. Рядом стояли ещё несколько крестиков, смысл которых был понятен, скорее всего, только ему самому.

— Вот, Александр Сергеевич, — сказал Шарков вместо приветствия. — Смотрю на карту и понимаю, что производство нам разворачивать особо и нечем.

— Почему нечем?

— У Лаврова нет свободных сепараторов, на фабрике имени Микояна нет лишних насосов; на «Степане Разине» насос имеется, но его не отдают, поскольку он числится за другим цехом и у его начальника иные планы. У «Красной Баварии» есть две подходящие ёмкости, зато нет электродвигателей. Кроме того, никто пока не понимает, кто будет всё это монтировать. Вы с Макаром Егоровичем не разорвётесь.

— Монтажников найдём, — сказал я уверенно.

— Где? — искренне удивился Шарков.

— Дайте мне несколько минут, Василий Иванович.

И я отправился к Ленке Крыловой.

Лена сидела в комитететском кабинете, разговаривая сразу по двум телефонам — в один вещала, другой зажимала плечом, одновременно что-то записывая на обороте старой ведомости.

— Нет, товарищ Козлов, — говорила она в трубку. — Не вообще помочь, а выделить четырёх слесарей на три дня… Да, знаю, что люди заняты… Все заняты… Нет, решение не наше институтское. Решение городское… Какое именно? Сейчас назову номер, подождите, — она быстро перевернула пару листов. — Вот, записывайте, «комсомольским организациям предприятий оказать практическую помощь в изготовлении, монтаже и пуске опытных установок производства пищевых дрожжей…» Практическую, товарищ Козлов. Не приветствовать и не одобрять, а выделить четырёх слесарей!.. спасибо, товарищ Козлов, мы очень рассчитываем на вашу поддержку.