Павел Демидов.
Я узнал его сразу — не по портретам, которых не видел, а по той ауре вседозволенности, которую излучают люди, родившиеся с серебряной ложкой во рту и золотым рудником в кармане. Молодой, лет тридцати пяти, с породистым, хищным лицом, он был красив той холодной, высокомерной красотой, от которой веет скукой и жестокостью. Мундир на нем сидел как влитой, но двигался он не как военный, а как хозяин, обходящий свои владения и заранее недовольный увиденным.
Рядом семенил губернатор Есин. Обычно важный, надутый, сейчас он выглядел как суетливый метрдотель, пытающийся угодить капризному клиенту.
— … и смею вас заверить, Павел Николаевич, меры принимаются самые решительные, — бормотал Есин, едва поспевая за широким шагом Демидова.
Демидов его не слушал. Его глаза, холодные, цвета старого льда, шарили по залу, кого-то выискивая. И, судя по всему, нашли.
Его взгляд уперся в нас. В меня, «мужика в мундире», и в Анну, чья рука всё ещё лежала на моем локте.
Я почувствовал, как она напряглась. Не испугалась — нет, скорее, подобралась, как кошка перед прыжком.
— Павел… — выдохнула она едва слышно.
Демидов резко остановился, что-то бросил через плечо губернатору, указывая на меня подбородком. Есин поморщился, словно у него заболел зуб, но кивнул и жестом подозвал нас.
— Началось, — шепнул я Анне. — Держитесь, Анна Сергеевна. Кажется, сейчас мы обсудим сопромат на практике.
Мы подошли. Вокруг мгновенно образовалась пустота — гости, чуя скандал, отодвигались, но не уходили, жадно ловя каждое слово и движение.
— Ваше Превосходительство, — я поклонился Есину, ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни миллиметром ниже.
— Андрей Петрович, — губернатор нервно теребил ленту ордена. — Позвольте представить вам… Павла Николаевича Демидова. Нашего гостя и… кхм… владельца большей части заводов Урала.
Я перевел взгляд на Демидова. Он смотрел на меня не как на человека, а как на грязное пятно на своем паркете.
— А это, Павел Николаевич, тот самый Андрей Петрович Воронов, о котором мы говорили. Купец второй гильдии, промышленник…
— Промышленник? — перебил Демидов. Голос у него был тягучий, ленивый, но в нём звенела сталь. — Вы, Алексей Андреевич, слишком добры к словам. В Петербурге таких называют иначе.
Он демонстративно отвернулся от меня и посмотрел на Анну. В его глазах мелькнуло что-то собственническое, злое.
— M’maie cousin, — процедил он, и я с удивлением понял, что мало того, что «кузина» в его устах звучит не как обращение к родственнице, а как приказ слуге, а главное то, что ОНИ РОДСТВЕННИКИ. — Я полагал, что воспитание, данное вам в пансионе, предполагает разборчивость в связях. Стоять рядом с… этим… моветон.
Анна выпрямилась. Её подбородок взлетел вверх, и я увидел в ней ту же породу, что и в Демидове, только закаленную другим огнем.
— Я сама выбираю, с кем мне стоять, Павел, — ответила она спокойно, но так, что стоявший рядом полковник фон Шлиппе поперхнулся шампанским. — И, насколько мне известно, ваше опекунство не распространяется на выбор собеседников для обсуждения паровых машин.
Лицо Демидова потемнело. Желваки на его скулах дрогнули. Он явно не привык слышать «нет», тем более от женщины, тем более — от зависимой родственницы.
Он снова повернулся ко мне. Теперь в его глазах пылала откровенная ненависть. Я был для него всем, что он презирал: выскочкой, конкурентом, а теперь еще и тем, кто посмел коснуться того, что он считал своим.
— Так вот ты какой, — проговорил он, делая шаг ко мне. — Воронов. Герой кабацких баек. Спаситель сирых и убогих.
Он говорил громко. Нарочито громко, чтобы слышал каждый в этом зале.
— Я слышал о тебе. Говорят, ты воруешь людей. Говорят, ты сманиваешь мастеров, обещая им золотые горы, а на деле — загоняешь в новую кабалу.
— Я никого не ворую, — ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — Люди приходят сами. У них есть ноги, Павел Николаевич. И, в отличие от ваших крепостных, у них есть право выбора.
— Выбора⁈ — Демидов рассмеялся, но смех был лающим, злым. — Какой выбор может быть у скота? Ты просто вор, Воронов. Обычный вор, который залез в чужой карман. Ты безродный выскочка, возомнивший себя равным нам! Мошенник, который платит краденым золотом!
Зал ахнул. Оскорбление было брошено. Прямое, грязное, публичное. По меркам этого века, после таких слов либо стреляются, либо уходят с позором. Но на дуэль я не мог его вызвать — он дворянин, я же лишь купец.
Губернатор Есин вклинился между нами, потея и бледнея одновременно.
— Господа, господа! Прошу вас! Павел Николаевич, возможно, вы неверно информированы… Андрей Петрович действительно выкупил долги… Андрей Петрович, что вы можете сказать? Объяснитесь!
Он смотрел на меня с мольбой. «Скажи что-нибудь, унизься, извинись, сгладь!» — кричали его глаза.
Я медленно снял перчатку с правой руки. Медленно. Чтобы все видели мои пальцы — грубые, с въевшейся в кожу угольной пылью, которую не вытравишь никаким мылом.
— Что я могу сказать, Ваше Превосходительство? — мой голос был тихим, но в мертвой тишине зала он прозвучал как удар молота. — Павел Николаевич прав в одном: я не дворянин. Я не получал заводы в наследство от папеньки. Я строю их своими руками. Вот этими самыми руками.
Я поднял ладонь.
— И люди, о которых говорит господин Демидов… они пришли ко мне не потому, что я их украл. А потому, что на заводах господина Демидова их кормили опилками и пороли батогами за косой взгляд. Они бежали от голода и унижения. Я дал им работу, хлеб и уважение. Если это называется «воровством», то я горд быть вором.
— Как ты смеешь… — зашипел Демидов, багровея. — Хам! Мужик! Да я тебя в порошок сотру! Я твои жалкие сараи с землей сравняю! Ты думаешь, купил пару чиновников и стал неуязвимым?
— Андрей Петрович говорит правду! — вдруг раздался звонкий голос Анны.
Она шагнула вперед, закрывая меня собой, словно щитом.
— Я видела отчеты, Павел! Я видела ведомости с Невьянского! Ты урезал жалование мастерам втрое, чтобы оплатить свои карточные долги в Париже! Ты морил людей голодом, пока заказывал себе новые экипажи! Это ты вор, Павел! Ты украл у них жизнь, а Воронов её вернул!
Тишина взорвалась. Это было немыслимо. Скандал вселенского масштаба. Женщина, дворянка, публично обвиняет опекуна и главу рода в растрате и жестокости, защищая «мужика».
Лицо Демидова побелело, став похожим на гипсовую маску смерти. Губы его затряслись. Уязвленное самолюбие, помноженное на публичное унижение, сорвало предохранители. Аристократический лоск слетел с него, как шелуха, обнажив обычного, взбешенного зверя.
— Замолчи! — взревел он, теряя остатки человеческого облика. — Ты покрываешь своего любовника⁈
Он замахнулся. Слепо, яростно. Не для пощечины, а для удара кулаком — тяжелым, мужским ударом, нацеленным мне в лицо. Он хотел сбить меня с ног, растоптать, уничтожить физически, раз уж словами не вышло.
Времени на раздумья не было. Рефлексы сработали быстрее мысли.
Я не стал закрываться. Я не стал бить в ответ кулаком, превращая бал в кабацкую драку.
Я просто шагнул навстречу.
Моя левая рука перехватила его запястье — жестко, в точку, где сухожилие самое слабое. Правая легла на его локоть снизу.
Это было старое, доброе самбо. Адаптированное. Без лишних движений. Используй инерцию противника.
Демидов, вложивший в удар всю свою ярость и вес, сам себя погубил. Я лишь чуть-чуть помог ему, добавив вращательный момент.
Шаг, поворот корпуса, рывок.
Он не понял, что произошло. Его ноги оторвались от паркета. Изящный, блестящий мундир с золотым шитьем описал в воздухе красивую дугу.
ГРОХОТ.
Павел Николаевич Демидов, один из богатейших людей Империи, рухнул на натертый воском пол плашмя, спиной, сбив дыхание и позорно раскинув руки. Звук падения тела был глухим и стыдным.
Я остался стоять над ним. Спокойно, не поправляя даже манжеты.
