Зал ахнул и замер. Тишина стала абсолютной. Казалось, даже свечи перестали трещать. Губернатор Есин стоял с открытым ртом, похожий на рыбу, выброшенную на берег. Анна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых ужас мешался с восторгом.
Демидов на полу хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть. Его лицо наливалось пунцовым цветом — от боли, от нехватки кислорода, но больше всего — от осознания того, что только что произошло. Его унизили. Его, хозяина жизни, швырнули на пол, как нашкодившего щенка.
Я посмотрел на него сверху вниз.
— Никогда, — произнес я тихо, но так, чтобы слышал каждый, — никогда не смейте поднимать руку на меня или на тех, кто рядом со мной. В следующий раз я её сломаю.
Губернатор очнулся первым.
— Музыку! — взвизгнул он неестественно тонким голосом. — Музыку, черт подери!
Оркестр, сбиваясь и фальшивя, грянул что-то бравурное. Лакеи кинулись поднимать Демидова. Фон Шлиппе что-то кричал, расталкивая толпу.
Я повернулся к Анне. Она была бледна, но стояла прямо.
— Простите за этот цирк, — сказал я, слегка кивнув на её родственника.
Демидов, которому помогли подняться на ноги и уводили из зала хрипел, отряхиваясь:
— Ты покойник, Воронов! Слышишь⁈ Покойник! Я уничтожу тебя! Я сожгу твои заводы! Я тебя в кандалы закую!
Глава 9
После того как я швырнул через бедро одного из богатейших людей Империи, Екатеринбург стал для меня не просто враждебным. Он стал раскаленной сковородой, на которой весело шкворчало мое репутационное масло. Сбежать в Волчий лог, спрятаться за каменной спиной домны и частоколом штуцеров казалось самой разумной мыслью. Но разумная мысль — это для тех, кто хочет просто выжить. А я хотел победить.
Чтобы победить, нужно было добить юридическую гидру.
— Андрей Петрович, вы понимаете, что мы ходим по краю? — Степан нервно ерошил волосы, сидя за столом в нашей временной конторе, которую мы сняли в доме глуховатой вдовы на окраине. — Губернатор в шоке. Заводчики в ярости. Демидов, говорят, пишет депешу самому Государю.
— Пусть пишет, — я стоял у окна, глядя на мокрую, серую от осенней мороси улицу. — Пока письмо доедет до Петербурга, пока вернется ответ… У нас есть время. Степан, мне нужны эти бумаги. Окончательные. С печатями такой гербовости, чтобы от одного их вида у жандармов глаза слезились.
— Я работаю, — вздохнул управляющий. — Писарь в Казенной палате наш, но ему нужно время, чтобы все оформить задним числом и подложить в реестры. Дня три, не меньше.
— Три дня, — эхом отозвался я. — Хорошо. Я остаюсь.
— Вы⁈ Здесь? Андрей Петрович, это безумие. Вас же каждый чиновник в лицо теперь знает как «того сумасшедшего, что Демидова уронил». Вам бы в тайгу…
— Если я сбегу сейчас, это будет выглядеть как трусость, — отрезал я. — Я должен показать, что мне не страшно. Что я здесь по праву. Занимайся, Степан. А я пойду… проветрюсь.
Я вышел на улицу, подняв воротник сюртука. Охрану я с собой не взял. Игнат, конечно, будет в бешенстве, но мне нужно было подумать в тишине. Без лязга оружия и сопения за спиной.
Ноги сами вынесли меня к городскому пруду. Серый гранит набережной блестел от дождя. Людей почти не было — погода разогнала праздных гуляк по теплым гостиным, где сейчас, я не сомневался, главной темой было моё «самбо» на паркете Дворянского собрания.
Я шел, вдыхая сырой воздух, пахнущий тиной и дымом. Мысли крутились вокруг Анны. Её лицо, когда она вышла вперед и закрыла меня собой… В этом было столько отчаянной смелости, столько жизни, что у меня до сих пор щемило где-то под ребрами.
И тут я увидел её.
Это было настолько кинематографично, что я невольно усмехнулся. Она стояла у чугунной решетки, глядя на воду. Одна. Без компаньонки, без лакея, без зонтика. Её пальто из темного сукна промокло на плечах, шляпка чуть сбилась набок.
Для девицы её круга это было не просто неприлично. Это был бунт.
Я подошел тихо, стараясь не напугать.
— Вы снова рассчитываете нагрузку на конструкции, Анна Сергеевна? — спросил я, становясь рядом. — Боюсь, плотина выдержит, даже если мы оба прыгнем.
Она не вздрогнула. Просто повернула голову. На её щеках заиграл нездоровый румянец, а глаза лихорадочно блестели.
— Андрей Петрович, — выдохнула она, и пар вырвался изо рта облачком. — Я надеялась, что встречу вас. Хотя статистика была против.
— Статистика — продажная девка империализма, — буркнул я (фраза из будущего вылетела сама собой, но она, кажется, не заметила странности). — Что вы здесь делаете? Одни? В такую погоду?
— Дышу, — она отвернулась к пруду. — В доме дяди дышать стало нечем. После вчерашнего… Павел запер меня. Сказал, что отправит в монастырь или выдаст замуж за первого встречного старика, лишь бы подальше от позора.
— Он мстительный ублюдок.
— Он испугался, Андрей Петрович. Впервые в жизни он почувствовал, что земля может уйти из-под ног. Вы его напугали. А страх делает людей жестокими.
Мы помолчали. Шум воды заполнял паузы.
— Пойдемте, — я тронул её за локоть. — Вы промокнете и заболеете чахоткой, а мне потом отвечать перед историей за гибель единственной женщины, которая понимает в паровых котлах.
— Куда?
— В кофейню. Тут за углом была, я видел. Там тепло и пахнет булками. И по слухам подают неплохой кофе.
Она посмотрела на меня с сомнением. Пойти с мужчиной в кофейню. Одной. Без ведома опекуна. Это было падение в бездну социальной смерти.
— Ведите, — просто сказала она. — Мне уже все равно.
Кофейня оказалась тихой, полутемной и почти пустой. Сонный официант, не признав во мне скандального «борца» (слава богу, газеты с портретами тут еще не печатали так оперативно), принес нам горячий кофе и сдобные булочки с корицей.
Мы сели в дальнем углу, за ширмой. Анна сняла мокрые перчатки. Её руки, тонкие, аристократичные, чуть дрожали, когда она обнимала горячую чашку.
— Это безумие, — прошептала она, глядя в кружку. — Я сижу с вами, пью кофе, а мой дядя, наверное, уже рассылает ищеек.
— Пусть ищет, — я отломил кусок булки. — Анна, скажите честно… Зачем вы вступились за меня? Вы же понимали, чем это грозит.
Она подняла глаза. В полумраке кофейни они казались огромными и темными, как омуты.
— Потому что вы настоящий, Андрей.
Она впервые назвала меня по имени, без отчества. Это прозвучало как выстрел.
— Вокруг меня — манекены, — её голос окреп, в нем зазвенели нотки той самой стали, что поразила меня на балу. — Они едят, спят, интригуют, женятся по расчету. Они пусты, Андрей. Дядя Павел, полковник фон Шлиппе, губернатор… Это декорации. Картон, раскрашенный под золото. А вы… вы пахнете железом. Вы делаете вещи. Реальные вещи.
Она подалась вперед, и аромат её духов, смешанный с запахом дождя, ударил мне в голову.
— Я задыхаюсь там, Андрей. Меня учат вышивать гладью и улыбаться, когда хочется кричать. Мне говорят: «Анна, твое дело — украшать гостиную». А я… я хочу строить. Я хочу понимать, как работает мир. Я читаю ваши статьи в технических журналах… простите, не ваши, а английских инженеров, но вы делаете то же самое! Вы меняете реальность.
Я смотрел на неё и видел не капризную барышню, уставшую от балов. Я видел родственную душу. Человека, которому тесно в рамках своего века, своего пола, своего сословия.
— Это не романтика, Анна, — сказал я жестко, чтобы сбить этот пафос, но не оттолкнуть. — Это грязь. Это пот. Это риск, что завтра твой завод сожгут, а тебя самого пристрелят из-за угла. У меня на руках мозоли не от игры на рояле, а от лома.
— Я знаю, — она кивнула. — Я видела ваши руки. И я завидую.
— Завидуете?
— У вас есть цель. У вас есть своё дело. А меня хотят продать, как племенную кобылу, какому-нибудь старику с титулом, чтобы поправить дела рода. Я не хочу быть вещью, Андрей. Я хочу быть… соратником.
Слово повисло в воздухе. Соратник. Не жена, не любовница. Соратник.
