Град на холме (СИ) - Чайка Дмитрий

— Знаете, что это такое? — спросил я, достав из кобуры пистолет и поведя дулом от одного к другому. Судя по бледным лицам, они знали.

— Тогда задам вопрос, — продолжил я. — И хорошенько подумайте прежде чем не него ответить. Итак, кто еще из вас умеет прорицать? Больше никто? Прекрасно! Тогда вас сейчас отведут в пустой дом, накормят, а если я не умру, то встретимся завтра в это же время. Не возражаете, мудрейшие?

Они не возражали и удалились под конвоем талассийцев. Никто другой на эту роль здесь не годится.

— Слушайте меня, люди! — заорал я, повернувшись к ошалевшим от такого поворота событий подданным. — Завтра в полдень вы узрите чудо! Единый бог посрамит жрецов, которые служат его отражениям. Вы сами слышали слова великого и мудрого Каратака! Он великий друид! Был… Его вся Кельтика знает! Его мудрость бесконечна, как море, а прорицания никогда не дают ошибки! Я должен умереть завтра в полдень! Такова моя судьба! Но я буду молиться Единому, и он спасет меня! Молитесь и вы за меня! И тогда, когда нас будет много, Отец всего непременно услышит!

Перекошенные лица, раззявленные рты и воздетые вверх руки стали мне ответом. Если и можно сделать что-то еще для сломки вековых шаблонов, то мне этот способ неизвестен. На меня смотрят, как на покойника, а весь город гудит, как пчелиный улей.

— Ты что натворил?

Бледная, как полотно Эпона смотрит на меня остановившимся взглядом. По ее щекам текут ручьи слез, и только Ровека, которая держит мать за руку, не понимает, что происходит и тянет ко мне пухлые ручки.

— Ты головой повредился, Бренн? — всхлипывая, спросила меня жена. — Ты же умрешь! Ты на кого нас оставить решил, дурень?

— Ну, раз сегодня мой последний день на этом свете, — ущипнул я ее за тугой зад, — то давай сегодня ночью, как в последний раз, а? И не вздумай сказать, что у тебя голова болит.

— Да не болит у меня голова, — в последний раз всхлипнула Эпона и непонимающе посмотрела на меня. — С чего бы ей болеть?

Да, как я мог забыть. Мне ведь страшно повезло с женой. Голова у нее не болит никогда. Тут женщины еще не знают, что так тоже можно. Райское место эта Кельтика, только печки с трубой не хватает. Но теперь-то недолго осталось мучиться, печник уже нашел выход отличной глины…

Интригу я решил тянуть до конца. Жена, которая совершенно искренне считала, что завтра в полдень я умру, терзала меня всю ночь, то и дело срываясь на плач. И никакие мои увещевания помочь не могли. Она сначала превратила меня в выжатую тряпку, а потом до утра простояла на коленях у висящей на стене фигурки Великой Матери, бормоча молитвы.

— Что там на улице творится? — лениво спросил я, решив из дому не выходить для нагнетания драмы.

— Весь город собрался, ждут полудня, — ответила Эпона, бледная как смерть, с синими кругами под глазами. Недооценил я ее веру. Она ведь полночи проплакала, и теперь глаза у нее в красных прожилках, как у кролика. Для моей жены все это очень серьезно, а шуточки на божественные темы она воспринимает исключительно в штыки.

— Что-то сильнее заорали, — сказал я, играя с Ровекой в «ехали-ехали». Ребенок хохотал, падая между колен, и хоронить отца не собирался. Малыш Эней сидел на заднице, сосал большой палец и не собирался тоже.

— Заорали, потому что полдень наступил, — на лицо Эпоны начали возвращаться краски. — Великая Мать, помоги мне! Спаси его! Я тебе жертвы богатые принесу! — забормотала она снова.

— Даже не думай наше добро разбазаривать, — одернул я ее. — Великая Мать тут ни при чем. Это Отец всего постарался. Очень он не любит, когда всякие жулики от его имени обещания дают. Скажи людям, пусть еще час стоят, для верности, — заявил я и начал подбрасывать Ровеку вверх. Надо же как-то время скоротать.

Чудовищный рев огласил окрестности, когда я вышел из собственного дома и двинулся прямо в толпу. Ко мне тянули руки, пытаясь потрогать. Женщины плакали и совали детей, а воины орали во всю глотку. Все это напоминало какой-то дурдом, и приезжие из Талассии и городов Этрурии, сбившись в кучки, горячо обсуждали происходящее. Они уже знали, что Единый бог — это Серапис, и что я — его потомок, а заодно и потомок Феано Иберийской. Поэтому в их картину мира происходящее укладывалось полностью. Подумаешь, из какого-то болота выполз деревенский колдун и начал пугать проклятиями носителя священной крови. Его утопили, и поделом. В Сиракузах распяли бы или отправили бы камень рубить. Так что заезжий друид еще легко отделался. Я сделал круг почета, целуя женщин, похлопывая мужиков по плечам и побрасывая вверх чужих детей. Наконец, когда народ убедился в силе Единого окончательно и начал расходиться по своим делам, я повернулся к Агису.

— Тащи их в дом.

Обед шел как-то вяло. Я подливал друидам вино, как подобает хорошему хозяину, раз пять заводил беседу о погоде и видах на будущий урожай, но разговор не клеился. Друиды либо отмалчивались, либо отделывались односложными ответами. Они поглядывали на меня со смесью ненависти, удивления и ужаса и совершенно явно не понимали, как себя вести. Их, видимо, еще ни разу не топили, и новый опыт раскрыл в них какие-то скрытые горизонты сознания.

— Так чего вы мне сказать-то хотели, мудрейшие? — наивно хлопая глазами, спросил я их. — Что-то про гнев богов было…

— Это мудрейший Каратак хотел сказать, — хмуро ответил мне один из друидов. — Он не делился с нами своими видениями. Мы всего лишь сопровождали его в пути.

— Тогда вам пора? — намекнул я.

— Да, нам пора, — встали гости, намереваясь уйти.

— Вас проводят, — сказал я. — Ничего слушать не хочу!

— Мы знаем дорогу, — сквозь зубы ответили они и пошли собирать вещи. Обычных подарков они от меня так и не получили, что по нашим понятиям было равносильно плевку в лицо.

— Агис, — повернулся я к своему трибуну. — У меня для тебя поручение, дружище. И если ты с ним не справишься, нас ждут очень большие неприятности. Эта сволочь очень влиятельна.

— Да они до своего островка не доедут, — уверенно сказал он. — Я их тела в болоте спрячу. Друзей только из ветеранов возьму.

— Это само собой, — отмахнулся я. — Прибейте их по-тихому, вещи не берите, а золото переплавьте. Но у меня есть для тебя дело поважнее.

— Какое же? — вытянул шею Агис.

— Как тела спрячешь, бери пехоту и сотню конных эдуев, сажай на корабли и веди всех на остров Мона. Там золота столько, что парням до конца жизни хватит. Только эти шесть сотен веруют в Единого, на остальных я пока опереться не могу. Раздави это змеиное гнездо, иначе нам тут конец придет.

— А разве это не поднимет против нас всю Кельтику, игемон? — спросил он.

— У нас выбор невелик, — усмехнулся я. — Альбион рано или поздно поднимется все равно, а на материке людям скоро будет не до жрецов из далеких земель. Это не лучшее решение, но так мы хотя бы будем с золотом. Постарайся вернуться до того, как уберут зерно. У нас еще много дел.

1 Остров Мона — о. Англси у северного побережья Уэльса. Был оплотом друидов даже после римского завоевания. Разгромлен в 60-х годах н.э.

Глава 10

Клеон осмотрел выстроенные для боя войска, а потом перевел взгляд на ополчение кельтов-тавринов, выстроившееся в двух сотнях шагов. Три полных легиона, тяжелая конница, легкая фессалийская конница и артиллерия против чудовищно огромной толпы мужиков в дедовских доспехах, со щитами и копьями.

— Это даже не смешно, — сказал сквозь зубы Клеон. — Папа! Старый ты дурак! У тебя под ногами лежало чистое золото, а ты вместо этого устраивал фейерверки и спал с девчонками, у которых едва грудь появилась. Дохлая ты сволочь! Пусть страдает твоя душа в Тартаре до скончания времен.Пусть даймоны грызут твои гнилые кости, а грифы клюют печень. Как ты мог так бездарно прожить столько лет.

Легаты и трибуны преданно смотрели на своего повелителя, ожидая команды, но вместо этого Клеон сел на коня и поскакал вдоль рядов войска, встреченный восторженным ревом. Он уже пообещал, что все, кто отслужил пятнадцать лет, получат землю в Паданской долине. Прямо сейчас получат. А потом они останутся дослуживать здесь, пока илоты из кельтов построят им новый дом, посадят сад и виноградник. И жениться можно будет сразу, а не после выслуги. Теперь не придется годами ждать, мыкаясь по углам с нищенской пенсией. Теперь солдат выйдет в отставку и сразу пойдет к себе домой, где арендаторы будут встречать его поклонами. Надо ли говорить, что после такого авторитет ванакса взлетел до небес, а все его враги спрятались по углам, не смея возвысить голос. Теперь солдаты могли забить кулаками любого за одно только недостаточное восторженное выражение лица при упоминании имени государя.