Объект "Атом" (СИ) - Штиль Дмитрий

Он цепко, профессионально просветил меня взглядом. Отметил всё: манеру держаться, настороженность.

— Как молоды мы были, — констатировал мой юный возраст Заварзин без эмоций. — Проходите. Гостям с Лубянки у нас… открыто.

Внутри пахло мастикой и дорогим табаком. Тишина здесь стала совсем густой. Мы шли по коридору, и армейские ботинки тонули в толстом ворсе красной дорожки. Стены обшиты мореным дубом. Высокие двери с бронзовыми ручками.

— Ваш сектор, — Заварзин распахнул тяжелую створку.

Я оценил кабинет. Огромный стол под зеленым сукном, кожаный диван с пуговицами, книжные шкафы с полными собраниями сочинений, которые никто никогда не читал. В углу — цветной «Рубин». За неприметной дверью сбоку — жилой блок. Две спальни, душ, кухня с импортной сантехникой.

— Автономка, — пояснил Заварзин, перехватив мой взгляд. — Можно жить и работать, не выходя в город. Спецсвязь, «вертушка», прямой провод с Москвой — всё на столе.

Он нажал кнопку селектора. Через секунду вошел капитан. Адъютант командира. Подтянутый, вылощенный, с глазами, в которых читалась готовность выполнить приказ до того, как он будет озвучен.

— Капитан Воронин. Обеспечение и быт.

— Товарищи офицеры! — капитан четко развернулся к Серову. — Любые вопросы. Прачечная, химчистка, спецпаек, медикаменты. Спортзал и тир в подвале. Если нужно… снять напряжение — коньяк, сигареты? — организуем.

Серов устало махнул рукой, сбрасывая напряжение.

— Чай. Крепкий. Как чифир. И чтобы нас не дергали.

— Будет исполнено.

Капитан и Заварзин вышли, бесшумно прикрыв за собой дверь. Оставили нас в золотой клетке. Я подошел к окну. Отодвинул плотную, тяжелую, как театральный занавес, штору. Город лежал внизу, накрытый свинцовым небом. Где-то там, в другом спецкорпусе, сейчас размещали отца.

Серов снял пиджак, бросил его на спинку дивана, расслабил узел галстука. Впервые за дни гонки я видел, как он выдыхает. Он подошел к столу, открыл массивную деревянную шкатулку. Достал сигарету.

— Здесь «Атом» в безопасности, Витя.

Щелкнула зажигалка.

— Ни один агент ЦРУ, ни один снайпер, ни одна муха сюда не пролетит без визы Заварзина. Это самое защищенное место в СССР. Мышь не проскочит.

— Слишком тут тихо, — сказал я, глядя на пустую улицу.

Серов выпустил струю дыма в потолок.

— Располагайся. Мы тут надолго. Пока Громов не родит свой реактор.

В ЗАТО «Свердловск-46» время не бежало, как в Москве. Оно капало. Медленно. Густо. Строго по регламенту. И от этого мне, привыкшему к ритму войны, становилось не по себе.

Я слонялся по коридорам отдела третий день. Отец, запертый в лаборатории, колдовал над стендом, забыв про сон и еду. Серов висел на «ВЧ»-связи с Москвой, докладывая о каждом шаге. А мне была отведена роль «резерва ставки». Оперативный простой. Хуже пытки.

Снова прошел мимо приемной полковника Заварзина. За высокой дубовой стойкой, напоминавшей бруствер, сидела она. Елена. Фамилию я срисовал со списка допуска на двери — Скворцова. Года двадцать три. Но она старательно, почти фанатично прятала свою молодость в футляр. Строгая белая блузка, застегнутая наглухо. Серая юбка ниже колен — целомудрие по ГОСТу. Волосы стянуты в тугой, болезненный пучок, от которого, наверное, к вечеру раскалывается голова. Ни грамма косметики. Очки в тонкой оправе. Она работала как идеально отлаженный механизм швейцарских часов.

Вжжих — бумага легла под пресс.

Клац — печать «Для справок».

Шурх — подпись в реестре.

На мужчин она не смотрела. Для нее мы были не людьми, а носителями форм допуска.

Я остановился у окна, наблюдая за ней в отражении.

«Отличница, — хмыкнул я про себя. — Монашка с первой формой допуска. Идеальный исполнитель».

Витя Ланцев — тот, настоящий, «ботаник» — прошел бы мимо, втянув голову в плечи, напуганный этой стеной инструкций. Но во мне сидел Череп. И он видел красивую девушку, которая сама себя посадила в одиночную камеру. Мне захотелось эту камеру взломать. Ради того, чтобы увидеть в её глазах что-то живое, кроме инвентарных номеров. Я поправил пиджак. Проверил узел галстука.

— Работаем, — шепнул я сам себе.

Подошел к стойке и навис над ней, опираясь локтями о полированное дерево. Вторжение в личное пространство.

— Товарищ референт, разрешите обратиться.

Она подняла голову. Взгляд строгий, сканирующий. Очки чуть сползли на нос.

— Слушаю вас, товарищ лейтенант. У вас вопрос по входящей корреспонденции?

— Никак нет. У меня вопрос по культурной реабилитации. Не подскажете, где у вас библиотека?

Елена нахмурилась. Она явно искала подвох.

— Второй этаж, правое крыло. Вам зачем? Спецлитературу ищете?

— Если честно, ищу что-нибудь про любовь, — я сделал лицо серьезным, как на партсобрании.

— А то Устав гарнизонной службы я уже до дыр зачитал. Там, конечно, тоже есть страсть, но финал предсказуемый.

Она замерла. Процессор завис. В глазах за стеклами очков мелькнуло недоумение. Потом — искра понимания. И, наконец, уголки её губ дрогнули. Улыбка у неё оказалась потрясающей. Она словно включила свет в этом казенном помещении.

— Про любовь? — переспросила она, уже другим тоном. Мягче. Человечнее. — Боюсь, в нашей спецбиблиотеке только «Малая Земля» Брежнева и подшивка «Правды».

— Оперативный провал, — вздохнул я. — Придется искать альтернативные источники.

Сегодня в «Космосе» премьера. «Тегеран-43». Говорят, там идеальный баланс: шпионы, политика и чувства. Как в жизни. Я наклонился ближе.

— Составите компанию, Елена? Отказ принимается только в письменном виде с визой полковника Заварзина.

Она покраснела. Румянец проступил на бледных щеках, делая её совсем юной, беззащитной. Броня дала трещину.

— Я… я работаю до восемнадцати ноль-ноль.

— Сеанс в девятнадцать тридцать. Я встречу вас на крыльце. Форма одежды — парадно-выходная. Без печатей и грифов секретности.

Через десять минут я уже прессовал нашего завхоза.

— Воронин!

— Слушаю!

— Билеты. Два. В «Космос». На сегодня. Капитан присвистнул.

— На «Тегеран»? Нереально. Там аншлаг, полгорода в очереди с утра стояло. Ален Делон, все дела.

— Воронин, — я включил взгляд, от которого на допросах люди вспоминали забытое.

— Ты же волшебник. Я в тебя верю. Ряд последний. Места в центре.

Капитан вздохнул.

— Сделаю.

Вечером город преобразился. Кинотеатр «Космос» — типовой советский дворец с колоннами — сиял огнями, как лайнер в океане тайги. Площадь перед ним гудела. Офицеры в отглаженных шинелях, жены в дефицитных дубленках, смех, сигаретный дым. Это было их единственное окно в большой мир. Внутри пахло духами «Красная Москва», шоколадом и дорогим коньяком из буфета.

Когда Елена вошла в фойе, я её не сразу узнал. Никакого пучка. Волосы распущены — густая каштановая волна на плечах. Вместо униформы секретаря — темно-синее платье, подчеркивающее фигуру. Очки исчезли. Она была красива той редкой, неброской русской красотой, которую нужно уметь разглядеть за фасадом быта.

— Вы меня не узнали? — она смущенно теребила замочек сумочки.

— Узнал, — я протянул ей билет.

Зал. Темнота. Луч проектора, полный танцующих пылинок, прорезает мрак. На экране — Париж, серые плащи, старые тайны. И музыка. Голос Шарля Азнавура. Une vie d’amour… Зал затаил дыхание. Я сидел рядом, чувствуя тепло её плеча через ткань платья. В какой-то момент моя рука на подлокотнике коснулась её руки. Елена не отдернула ладонь. Она чуть вздрогнула, но осталась. Странное ощущение. В моем времени, в двадцать первом веке, прикосновения обесценились. Секс стал доступен, как фастфуд.

Здесь, в 1981-м, это касание локтями в темноте было заряжено электричеством сильнее, чем удар шокером. Я смотрел на экран. Ален Делон — инспектор Фош — бежал от прошлого. Смотрел на него и видел себя.

«У нас с тобой одна биография, парень, — подумал я. — Мы умеем стрелять, умеем ждать. Но мы разучились быть счастливыми».