Объект "Атом" (СИ) - Штиль Дмитрий

После сеанса мы шли пешком. Ветер стих. С неба падал крупный, пушистый снег, укрывая режимный город белым саваном, пряча колючую проволоку. Фонари в пушистых шапках снега отбрасывали мягкий желтый свет.

— Грустный фильм, — тихо сказала Елена. Пар от её дыхания облачком висел в воздухе. — Они так любили друг друга… Почему он не остался с ней? Почему не бросил всё?

Я поправил шарф.

— Потому что он профессионал, Лена.

— И что? Профессионалы не люди? Им не нужно тепло?

Она подняла на меня глаза. В них блестели слезы — то ли от мелодрамы, то ли от ветра.

— У таких людей не бывает хэппи-эндов, — ответил я, чувствуя горечь на языке. — Работа такая. Если ты любишь — ты становишься уязвимым. Любовь — это брешь в броне. Враг ударит туда. Поэтому они выбирают одиночество. Это плата за входной билет в профессию.

Елена помолчала. Она шла, глядя под ноги.

— Это неправильно, — сказала она твердо. — Человек не может жить одной войной. Он выгорит. Ему нужно… заземление. Кто-то, кто ждет у окна. Иначе зачем тогда спасать этот мир, если в нем тебя никто не любит?

Её слова ударили меня под дых. Точнее пули. Она, эта девочка с папками, одной фразой перечеркнула всю мою философию «волка-одиночки», которую я пестовал годами.

Мы подошли к её дому. Типовая «сталинка», темные окна.

— Спасибо за вечер, Витя, — она впервые назвала меня по имени, отбросив субординацию. — Мне давно не было так… спокойно.

Она ждала. Я видел это. Она ждала, что я наклонюсь, обниму, поцелую. Я хотел этого. Господи, как я хотел просто быть нормальным парнем, который провожает девушку. Стереть из памяти Чечню, теракты. Я бережно взял её руку в варежке. Снял варежку. Кожа была горячей. И поднес её ладонь к губам. Короткий, старомодный, почти забытый жест офицера старой школы.

— Завтра на службе, Елена Николаевна, — сказал я тихо.

— Не делайте вид, что мы незнакомы.

Она улыбнулась. Немного грустно, но с пониманием.

— Спокойной ночи, товарищ лейтенант.

Она развернулась и легко взбежала по ступенькам. Дверь подъезда хлопнула. Я остался один под снегопадом. Вдохнул морозный воздух полной грудью.

— А ведь она права, — сказал я в пустоту. — Без этого всё не имеет смысла. Мы защищаем пустоту, если нас никто не ждет. Впервые за много лет я почувствовал себя не функцией, а живым человеком.

Глава 9

«Незаконное проникновение»

Реакторный зал напоминал храм неведомого, опасного и всемогущего божества. Здесь не было суеты, царила тишина, но не мертвая, а звенящая, наполненная низкочастотным гулом, от которого мелко вибрировали подошвы ботинок. Казалось, сам воздух здесь плотнее, чем снаружи. Он пах озоном, нагретым металлом и стерильной чистотой.

Потолок терялся где-то в высоте, а внизу, под нашими ногами, лежала «крышка» — гигантский диск, расчерченный на квадраты. «Пятаки» тепловыделяющих сборок. Под ними, в бетонной утробе, сейчас рождалась энергия, способная осветить полстраны.

Люди в белых халатах и шапочках двигались между пультами бесшумно, как жрецы. Короткий взгляд на приборы, пометка в журнале, плавный поворот тумблера.

Я стоял на галерее и смотрел на отца. Александр Николаевич Громов преобразился. Куда делся тот суетливый, близорукий человек, который вечно терял очки и боялся сквозняков? Здесь, у пульта управления, он был Титаном. Его движения были скупыми и властными. Он дирижировал расщеплением материи. Он отдавал команды тихим голосом, и десятки людей, инженеров, физиков, подчинялись мгновенно.

Вдруг почувствовал укол совести. Я таскал его за собой как чемодан, надевал на него бронежилет, командовал… А ведь он — великий человек. Он держит в руках солнце.

Громов подошел ко мне, на ходу делая пометки в блокноте.

— Ну как, Виктор? Впечатляет? — он улыбнулся, но глаза оставались серьезными, «реакторными». — Мы выходим на проектную мощность через двое суток. Если система охлаждения не подведет…

Я кивнул, но мой взгляд профессионально скользнул по его рукам. В пальцах отец вертел карандаш. Не простой советский «Конструктор» с твердым грифелем, которым можно стекло царапать. И даже не чешский Koh-i-Noor, за которым в Москве гонялись чертежники. Это была дорогая, тяжелая механическая вещь. Блестящий корпус, золотистый зажим, идеально мягкий ход кнопки. Западная штучка. Слишком броская для режимного объекта.

— Хороший инструмент, — кивнул я на карандаш. — Импортный? Откуда такая роскошь?

Громов посмотрел на карандаш так, будто впервые его увидел.

— А? Это? Да, удобная штука. Грифель не ломается. Это мне помощник мой подарил, Толя. У него, знаешь, слабость к хорошей канцелярии. Любит он такие вещички… Помогает мне с черновиками, педантичный парень.

Я хотел спросить фамилию, но не успел. Дверь шлюза распахнулась с грохотом, нарушая священную тишину зала. К нам бежал дежурный инженер смены. Лицо бледное, на лбу испарина.

— Виктор Сергеевич! Вас срочно!

— Что случилось? — я мгновенно подобрался.

— Майор Серов по закрытой связи. Сказал: «Бегом!».

Я бросил последний взгляд на отца, на его блестящий карандаш, и рванул к телефону.

— Сработка сигнализации! — донесся из динамика искаженный мембраной голос Серова. — Нарушение внешнего периметра! Квадрат двенадцать! Заедем за тобой по пути, будь готов! — Серов швырнул трубку.

«УАЗ» летел по рокаде вдоль периметра, подпрыгивая на ухабах. Фары выхватывали из метели только бесконечную стену колючей проволоки и стволы сосен, похожие на колонны разрушенного храма.

В машине пахло бензином и мокрой овчиной тулупов. Кроме нас с Серовым, в салоне сидели трое бойцов спецвзвода охраны. Ребята крепкие, натасканные, но в их глазах я видел не азарт охотников, а напряжение. Они привыкли ловить грибников или пьяных прапорщиков. Настоящего врага они не видели ни разу.

— Внимание! — Серов перекрикивал рев мотора. — Цель предположительно вооружена.

— Юрий Петрович, — я наклонился к нему. — Если это профи, он не будет прорываться в лоб. Он заляжет. Или уйдет обратно. Странно это. Один, в снегопад, на самом сложном участке…

— Может, проверяет реакцию? — предположил Серов. — Засекает время подлета группы?

— Слишком грубо. Так проверяют колхозный склад, а не ЗАТО.

«УАЗ» резко затормозил, юзом пойдя по льду. Мы высыпали наружу. Ветер тут же ударил в лицо ледяной крошкой. Впереди, метрах в ста, лучи прожекторов с вышек скрестились на участке леса между внешним и внутренним заграждениями.

Там, в полосе отчуждения, творилось что-то непонятное. Собаки на поводках рвались с цепи, захлебываясь лаем. Но они не шли вперед. Они кружили.

— Доклад! — крикнул Серов, подбегая к старшему наряда.

Капитан, укутанный в тулуп по самые уши, козырнул, но вид у него был растерянный.

— Товарищ майор! Нарушитель в «мешке». Преодолел «колючку», прошел КСП, но застрял на сигнальной мине.

— Подорвался⁈

— Никак нет. Сработала светошумовая. Он… он залег.

— Вооружен?

— Не могу знать. Не отвечает. Лежит в сугробе под елью. На команды не реагирует.

Я вытащил ПМ, дослал патрон в патронник.

— Прикройте, — бросил я бойцам. — Пойду гляну.

— Ланцев, отставить! — рявкнул Серов. — Жить надоело?

Я осушался, перемахнул через невысокое ограждение и двинулся к пятну света. Ноги проваливались в снег по колено. Я шел не прямо, а «маятником», готовый в любую секунду упасть и откатиться. Инстинкты Черепа работали на полных оборотах: слух фильтровал вой ветра, вычленяя любой посторонний звук — щелчок предохранителя, шорох ткани, стон.

Но была только тишина и вой ветра. В луче прожектора, под разлапистой елью, лежало нечто. Темный, бесформенный комок. Не в камуфляже. Не в белом маскхалате, который обязан быть у любого нормального диверсанта зимой. Что-то темное, кургузое.

Я подошел ближе, держа цель на мушке.

— Руки! — крикнул я, перекрывая ветер. — Руки за голову! Встать!