Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван"

Я опустил руку. Достал приёмник прямо за столом, накрыл ладонью.

Лампочка мигнула.

Один раз, коротко — и сразу ровный зелёный свет.

Я смотрел на этот свет секунды три. Потом убрал приёмник в карман.

Портсигар дошёл. Поляков получил посылку. Маяк работал.

--- Это что? --- спросила Марта.

Она не отрывалась от куклы, но боковым зрением поймала движение.

--- Часы, --- сказал я.

Марта наморщила нос.

--- Странные часы. Они светятся?

--- Иногда.

Она обдумала это секунду, кивнула с видом человека, принявшего объяснение как достаточное, и вернулась к кукле.

Я встал. Прошёл к плите, где Клара чистила картошку к ужину. Встал рядом.

--- Мне надо ехать, --- сказал я.

Она не обернулась. Продолжала чистить — нож шёл ровно, кожура падала в миску длинными полосами.

--- Езжай, --- сказала она. --- Алине я скажу.

Я вернулся в сени, снял пальто с крюка, надел. Постоял секунду у двери — за спиной были тепло и запах картошки, и голос Марты, объяснявшей кукле, что новая причёска ей пойдёт.

Потом открыл дверь и вышел.

На улице было холоднее, чем два часа назад. Я дошёл до «Жигулей», сел, завёл двигатель. Подождал, пока прогреется.

В окне кухни горел свет. Силуэт Клары у плиты, неподвижный, привычный.

Я тронул машину и поехал к выходу из посёлка.

Приёмник в кармане пиджака больше не мигал. Лампочка горела ровно, без перерывов — тихо и уверенно, как горят вещи, которые делают то, для чего сделаны. Поляков получил портсигар. Маяк шёл. Теперь Москва.

Берёзы по краям дороги мелькали и пропадали. Я смотрел вперёд и не оборачивался.

Тепло за спиной осталось там, где было.

Часть 3: Московский гамбит • Глава 9: В логово врага.

В Энск я вернулся в половине седьмого вечера.

Сосновка осталась за спиной — берёзы, силуэт Клары в окне, ровный зелёный огонёк в кармане. Теперь впереди был город: первые фонари на въезде, мокрый асфальт, запах выхлопа и прелой листвы. Обычный вечер. Никто не знал, что я только что вернулся из места, которое, возможно, больше никогда не увижу.

Шафиров ждал у штаба.

Не внутри — снаружи, у бокового входа, в том же пальто, в котором я видел его неделю назад. Стоял и курил, смотрел на улицу. Когда я вышел из «Волги», он не двинулся навстречу — просто повернул голову.

--- Маяк горит? --- спросил он.

--- Ровно. С пяти вечера.

Он кивнул. Бросил папиросу, растёр каблуком.

--- Вылет в двадцать два ноль-ноль. Военный аэродром, второй ангар. Приедешь сам, машину оставишь там.

--- Сколько человек?

--- Шестеро. Ты, я, четверо от Мамонтова.

--- Документы?

--- Никаких документов. --- Он посмотрел на меня ровно, без интонации. --- Нас там нет. Понял?

Я понял. Щелоков дал борт — но не имена. Если операция провалится, министр не знает ни Шафирова, ни Альберта Чапыру. Знает только, что его борт летал техническим рейсом на регламентное обслуживание. Это называлось «негласное добро» — мы договаривались именно об этом.

--- Мамонтов знает о вылете? --- спросил я.

--- Знает. Прощаться не приедет.

Это тоже было правильно. Генерал УВД, провожающий группу на несанкционированную операцию в Москве — слишком заметная картина даже для ночного аэродрома.

Я приехал на аэродром в половине десятого.

Второй ангар стоял на отшибе, за рулёжной дорожкой. Тусклый прожектор над воротами, две машины у забора, часовой с видом человека, которому очень холодно и очень скучно. Шафиров уже был там. Четверо бойцов стояли у борта — тёмные куртки, вещмешки, оружие под одеждой. Лица спокойные, профессионально пустые. Они смотрели на меня так, как смотрят люди, которые не привыкли объяснять, зачем куда-то летят.

Борт был Ан-24 — небольшой, грузопассажирский, без опознавательных знаков на борту, только бортовой номер военного реестра. Внутри — два ряда жёстких кресел вдоль бортов, грузовая сетка в хвосте, запах авиационного масла и чего-то химического. Никаких стюардесс, никакого меню, никакой ведомости пассажиров.

Я сел у иллюминатора.

Шафиров устроился напротив, положил на колени плоскую папку тёмно-коричневой кожи. Бойцы заняли хвост, вещмешки сложили под ноги. Двигатели пошли на прогрев — сначала левый, потом правый, звук нарастал равномерно, без рывков.

В иллюминаторе проплыло здание аэровокзала, потом рулёжная дорожка, потом огни взлётной полосы — и борт пошёл на разбег.

Я смотрел, как Энск уходит вниз.

Огни города — россыпью, неровной, как всегда бывает у провинциальных городов. Промышленный район на севере, тёмная полоса реки, цепочка фонарей вдоль проспекта. Где-то там — Клара с Мартой. Где-то там — изолятор, где Лихолетов лежит в спецблоке и думает о своём шансе. Где-то там — Нечаев, который знает больше, чем должен.

Борт набрал высоту. Огни пропали в облаках.

Шафиров открыл папку.

Материалов было немного — но каждый лист был на вес золота.

Шафиров передал папку молча. Я взял, раскрыл, поднёс к свету плафона над головой. Четыре листа рукописных пометок, две схемы маршрутов от руки на миллиметровке, три строчки адресов. Никаких машинописных копий, никаких служебных бланков. Отставник работал по памяти — и это было одновременно достоинством и риском.

Я читал медленно.

Поляков Дмитрий Фёдорович, генерал-майор ГРУ. Проживает: Москва, Хорошёвское шоссе, служебная квартира. Рабочий адрес: штаб ГРУ на Хорошёвке. Второй адрес — не подписан, только улица и номер дома в районе Щукино. Конспиративная квартира или точка встречи. На схеме маршрутов — два регулярных пути: от дома до штаба и обратно, оба по одной дороге. И третий маршрут, отмеченный крестиком: Серебряный Бор, пешком от остановки, по часовой стрелке через сосновый лес, выход к реке, обратно через дорожку вдоль забора пансионата.

Время: среда, шесть — семь утра.

Без машины. Без охраны. Один.

Я перевернул лист. На обороте — пометка отставника, карандашом, почерк мелкий: «СБ — лично, без сопровождения, регулярно с осени 74. Погода не останавливает».

Осень семьдесят четвёртого. Полтора года без единого пропуска.

Я закрыл папку и смотрел в иллюминатор. За стеклом была темнота — облака или просто ночь, без разницы. Борт гудел ровно.

--- Он ходит туда каждую среду, --- сказал я.

--- Знаю, --- ответил Шафиров.

--- Один.

--- Знаю.

--- Ты думаешь, там тайник.

Это не был вопрос. Шафиров посмотрел на меня — в полутьме салона его лицо было трудно читаемым, но я видел, что он ждал именно этого.

--- Не думаю, --- сказал я. --- Знаю. Тайник там.

Шафиров помолчал.

--- Объясни.

Я открыл папку снова, нашёл схему маршрута.

--- Смотри. Квартира на Хорошёвке — служебная, обыски возможны в любой момент, он это знает. Конспиративная точка в Щукино — туда он ходит по делу, значит, её знают как минимум ещё двое из канала. Держать там тайник — значит, делить риск с чужими людьми. Это не его стиль.

--- Откуда ты знаешь его стиль?

Я положил палец на крестик в Серебряном Бору.

--- Потому что он выстроил схему так же, как я выстроил бы свою. Минимальный след. Максимальная рутина. Ничего лишнего. Пробежка — это легенда. Человек, который бегает в одном и том же парке полтора года подряд, — это часть пейзажа. На него никто не смотрит. А лесопарк — это место, где можно подойти к дереву, к камню, к пню, и это будет выглядеть как усталость или растянутая мышца. Не как закладка.

Шафиров смотрел на схему. Долго, без слов.

--- Один вопрос, --- сказал он наконец.

--- Да.

--- Почему среда?

--- Потому что вторник у него — совещание в штабе. Он приходит поздно, усталый. В среду утром нужна голова. Пробежка — это не спорт, это сброс давления перед рабочим днём. И заодно — плановая проверка тайника. Убить двух зайцев одним выходом. Профессиональная экономия.

Шафиров закрыл папку. Спрятал её обратно под куртку.