Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван"

--- Завтра среда, --- сказал он тихо.

--- Я знаю.

Борт качнуло — турбулентность, несильная. Бойцы в хвосте не шевельнулись. Один из них спал, запрокинув голову. Трое смотрели в пол или в стену — каждый в своё.

Я достал приёмник из внутреннего кармана. Лампочка горела ровно, без мигания. Поляков держал портсигар при себе или в точке хранения. Маяк работал. Сорок часов батареи — с момента активации прошло около девяти. Оставалось примерно тридцать один.

Я убрал приёмник обратно.

За иллюминатором внизу появились огни. Москва начиналась широко, неожиданно — сначала редкие цепочки на окраинах, потом всё плотнее, всё ярче. Город, который не знал, что мы летим.

Внуково встретило нас темнотой и тишиной.

Мы прошли через спецтерминал, отдельный от основного аэровокзала. Никаких табло, никаких объявлений, никаких встречающих с табличками. Борт зарулил на стоянку у приземистого здания без вывески, двигатели смолкли, трап подали без команды — будто здесь знали, что мы прилетим, но делали вид, что не знают.

Нас ждали две машины. «Волги» — тёмно-синяя и чёрная, оба номера московские, гражданские. Водители сидели молча, не выходили. Шафиров кивнул бойцам — те разделились: двое в первую машину, двое во вторую. Я сел рядом с Шафировым в чёрную.

Москва ночью была другой.

Не той Москвой, которую показывают в кино и которую рисуют на открытках. Ночная Москва — это широкие пустые проспекты, жёлтые фонари над мокрым асфальтом, редкие троллейбусы с освещёнными салонами. Мы ехали на северо-запад — мимо Филей, мимо Хорошёво, мимо тёмных силуэтов сталинских домов. Водитель не спрашивал адреса. Он знал маршрут.

Инструктаж шёл прямо в машине.

Шафиров говорил тихо, ровно, как диктует человек, который произносит это не первый раз.

--- Четверо занимают периметр до рассвета. Два входа в парк — северный и южный. Северный — ваши двое, --- он кивнул в сторону первой машины, идущей следом. --- Южный — ещё двое. Ни с кем не контактировать. Ничего не трогать. Только смотреть и держать позиции.

--- Если Поляков появится раньше?

--- Не появится. Он приходит в шесть. Сейчас половина второго.

--- А если кто-то чужой?

--- Наблюдать. Не вмешиваться без команды.

Я смотрел в окно. За стеклом пошёл лес — первые сосны по краям дороги, редкие, потом гуще. Серебряный Бор начинался незаметно, как начинаются места, которые давно стоят на одном месте и не нуждаются в объявлении о себе.

Я знал этот парк.

Не по документам, не по схеме отставника — по памяти, которой здесь не должно было быть. В той жизни, которую я оставил где-то в будущем, я бывал здесь. Летом — с компанией, один раз с девушкой, имя которой уже не вспоминалось. Сосны, песчаные дорожки, запах смолы и речной воды. Парк не менялся десятилетиями — это я понял сразу, когда смотрел на схему отставника. Те же дорожки, те же повороты.

Машина остановилась у северного входа.

Бойцы вышли молча. Вещмешки на плечи, короткий кивок Шафирову — и растворились в темноте между соснами. Ни слова, ни звука. Профессиональная тишина.

Мы с Шафировым остались вдвоём.

--- Пройдём? --- сказал он.

Я вышел из машины.

Воздух был холодный, сырой, с запахом хвои и чего-то речного — талая вода, прошлогодняя листва под снегом. У самого входа стоял фонарный столб с разбитым плафоном — стекло выбито, арматура ржавая, свет не горел. Дальше, вглубь парка, фонарей не было вовсе. Только небо над соснами — чуть светлее, чем лес, с редкими просветами между облаками.

Мы шли по главной дорожке — той, что на схеме отставника шла по часовой стрелке. Я считал шаги и смотрел по сторонам.

Первая точка — развилка у старой ели, метрах в ста пятидесяти от входа. Дерево стояло отдельно от остальных, корни выходили наружу — под ними можно было устроить закладку, которую не найдёт случайный человек, но легко нащупает тот, кто знает, где искать. Я отметил мысленно.

Вторая точка — поворот к реке, деревянная скамейка с облупившейся краской. Под скамейкой, в щели между досками основания — стандартное место. Слишком стандартное. Поляков не стал бы использовать очевидное.

Третья точка — дальше, у самой воды. Старый бетонный столбик, половина которого ушла в землю. Столбик от довоенного забора или границы зоны отдыха — таких по Москве сотни, никто на них не смотрит. Между столбиком и корнями ближней сосны — промежуток в ладонь. В темноте почти не виден.

Я остановился у столбика.

Шафиров встал рядом.

--- Здесь, --- сказал я.

--- Уверен?

Я присел, посмотрел на землю. Почва у основания столбика была чуть темнее — не от влаги, а от того, что её трогали недавно. Совсем недавно. Земля не успела выровняться.

--- Уверен, --- сказал я и встал.

Шафиров смотрел на столбик молча. Потом перевёл взгляд на дорожку, на реку, на линию деревьев.

--- Значит, в среду утром он придёт сюда.

--- Да. Проверит закладку. Убедится, что портсигар в системе. И уйдёт.

--- А мы будем здесь.

--- Мы будем здесь.

Река внизу была тёмной и тихой — лёд ещё держался у берегов серыми ноздреватыми полосами, но уже отошёл от дна, и под ним угадывалось течение. Я смотрел на воду и думал, что всё сходится. Маяк работает, позиции заняты, точка найдена. Операция стояла на пороге.

Мы повернули обратно.

Я шёл и думал о среде.

Шесть утра — ещё темно, в марте рассвет поздний. Поляков выйдет из дома на Хорошёвке, дойдёт до остановки, сядет в троллейбус или возьмёт такси — зависит от погоды. От остановки до северного входа пешком минут семь. Он войдёт в парк, пройдёт по главной дорожке, свернёт к реке. У столбика остановится — не резко, не демонстративно, просто встанет, как встают люди с больными коленями или уставшими лёгкими. Тридцать секунд. Проверит закладку. Убедится, что всё на месте. И пойдёт дальше.

Генерал ГРУ, который пятнадцать лет передаёт секреты ЦРУ, не нервничает у тайника. Он делает это как часть утренней прогулки — буднично, чисто, без лишних движений. Именно поэтому его так долго не могли взять. Не потому что он был осторожен сверх меры. А потому что он был обычен.

У нас будет ровно эти тридцать секунд.

К выходу мы вернулись в начале третьего.

Дорожка вывела нас на открытое место — небольшая площадка перед северным входом, тот самый столб с разбитым плафоном, деревянный щит с облупившейся схемой парка. Машина стояла там, где мы её оставили. Водитель не выходил.

Я шёл первым, на полшага впереди Шафирова.

У входа была скамейка. Когда мы уходили в парк — пустая. Сейчас на ней сидел человек. Немолодой, в тёмном пальто, кепка надвинута на лоб. На коленях — что-то белое, прямоугольное. Держал двумя руками, наклонив голову вниз. Поза человека, который читает. В начале третьего ночи. В неосвещённом парке. Я сбавил шаг на долю секунды. Зафиксировал: не спит, не ждёт — именно читает. Или делает вид. Белый прямоугольник был газетного формата — широкий, сложенный вдвое. Больше я не мог разглядеть ничего. Я шёл ровно. Три шага до скамейки. Два. Один. Он поднял голову — и в этот момент я увидел его лицо.

И остановился.

Не внешне — внутри. Всё, что двигалось во мне — расчёт, маршрут, следующий шаг, — встало на долю секунды, как встаёт механизм, в который попал песок.

Я знал это лицо.

Не по имени. Не по досье. По лицу — конкретно, точно, без сомнений. Широкие скулы, нос чуть сдвинут влево, бровь правая с залысиной от старого шрама. Этот человек стоял в толпе на улице Ленина в день, когда я забирал Алину из здания КГБ. Стоял у газетного киоска — или делал вид, что стоит. Я тогда зафиксировал его автоматически, как фиксируют лишнюю точку в привычной картине, и отпустил — потому что было не до того.

Сейчас он сидел на скамейке в московском лесопарке в начале третьего ночи и читал.

Он поднял глаза.

Смотрел на меня — ровно, без выражения, как смотрят на незнакомого человека, который прошёл мимо. Ни узнавания, ни настороженности. Профессиональная пустота. Потом опустил взгляд обратно в газету.