Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван"

Я прошёл мимо. Дошёл до машины, открыл дверь, сел. Шафиров сел рядом — через несколько секунд, молча.

--- Человек на скамейке, --- сказал я тихо.

--- Видел, --- ответил Шафиров.

-— «Правда», третья страница, — сказал Шафиров. — Вы разглядели? — Нет. — Шафиров смотрел вперёд. — Но он держал её именно так. Правая рука внизу под сгибом, левая — сверху. Когда держишь третью страницу — сгиб идёт по-другому, чем первую. Я это знаю. Я посмотрел на него. — Или это совпадение, — добавил Шафиров. — Человек просто сидит с газетой ночью в парке.— В начале третьего. — Я убрал приёмник в карман. — В неосвещённом месте. С газетой, которую не прочитать.

Пауза.

--- Артист, --- сказал он.

--- Нет. --- Я смотрел в лобовое стекло. --- Артист — посредник. Этот человек использует его знак, но работает на другом уровне. Либо Артист мёртв и канал перешёл к следующему звену. Либо кто-то перехватил схему — и нас ждут.

Шафиров молчал.

--- Ты уверен, что видел его в Энске?

--- Да.

За лобовым стеклом скамейка была видна краем — тёмный силуэт, светлый прямоугольник газеты. Человек не двигался.

Я достал приёмник. Лампочка горела ровно — маяк работал, портсигар на месте. Сорок часов батареи. Прошло около одиннадцати. Оставалось двадцать девять — и с каждым часом этот запас становился не страховкой, а обратным отсчётом.

Этот человек приехал в Москву раньше нас. Он знал, куда мы летим. Он занял позицию у входа в лесопарк ещё до того, как мы приземлились во Внуково-2. Утечка была не в изоляторе. Не в гараже. Не в постановлении Мамонтова. Она была глубже — там, где я ещё не искал. И работала с самого начала.

Я убрал приёмник в карман.

--- Едем, --- сказал я водителю.

Машина тронулась. Скамейка поплыла назад и пропала за деревьями. Сосны смыкались над дорогой, фонари кончились, и впереди была только тёмная полоса московской ночи.

Двадцать девять часов. Теперь — меньше.

Глава 10. Столкновение ведомств

Земля под коленями была мёрзлая. Не холодная — именно мёрзлая: та стадия, когда почва перестаёт поддаваться и становится чем-то вроде бетона с запахом прелой хвои. Я лежал на ней уже двадцать два минуты и чувствовал, как холод методично добирается через пальто, через пиджак, до чего-то важного в районе рёбер.

Пять сорок утра. Серебряный Бор просыпался нехотя — серый мартовский рассвет не столько наступал, сколько просачивался сквозь сосны. Туман лежал над рекой, не двигаясь. Птиц не было. Только далёкий шум шоссе за деревьями — редкий, почти на пределе слышимости.

Справа, в двух метрах, Шафиров не шевелился.

Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на тропу к реке. Я видел его профиль — острый нос, плотно сжатые губы, пар изо рта маленькими облачками. С момента, как мы заняли позицию, он не произнёс ни слова. Не из дисциплины — из чего-то другого. Из того, что бывает у людей, которые ждут встречи слишком долго и наконец дождались.

Без малого десять лет — большой срок. За десять лет злость успевает перегореть, остыть и превратиться во что-то плотное и тёмное, без названия. Что-то вроде терпения, но с другой температурой.

Я достал приёмник — осторожно, под телом, чтобы не было отблеска. Лампочка горела ровно. Двадцать пять часов батареи — если верить Ситникову и его расчётам. Я верил. Другого варианта у меня не было.

Бетонный столбик был виден отсюда — метров двадцать пять, чуть левее тропы. Серый, вросший в землю, неотличимый от любого другого довоенного куска бетона в этом лесу. Именно поэтому Поляков и выбрал его. Не потому что умный — а потому что думал как я: лучшее укрытие — то, на которое не смотрят.

Я убрал приёмник. Посмотрел на часы: пять сорок три.

Девятнадцать минут до появления цели, если ничего не случится непредвиденного.

Я мысленно разложил ситуацию по полочкам — старая привычка, которая в двадцать первом веке называлась стресс-менеджментом, а здесь просто помогала не сойти с ума.

Актив: Поляков. Цель обеих сторон. Он появится — если режим железный, как говорил Шафиров, а все данные отставника это подтверждали.

Ресурсы на нашей стороне: Шафиров, четверо бойцов Мамонтова на периметре, я. Итого шесть человек. Оружие под одеждой у каждого.

Риски: человек с «Правдой» на скамейке. Канал скомпрометирован. Кто именно знал о вылете и о времени — вопрос открытый. Это значило, что кто-то мог знать и место.

Я прогнал эту мысль ещё раз и дал ей спокойно разместиться там, где она должна была быть: в разделе «высокий риск, неуправляемый». Не потому что мне было всё равно. А потому что думать о нём прямо сейчас было бесполезно. Операция шла. Остановить её я уже не мог — только завершить.

Пять пятьдесят одна.

Шафиров чуть сдвинулся — поменял точку опоры, медленно, без звука. Посмотрел на меня. Я покачал головой: рано.

Он кивнул. Вернулся к тропе.

Туман над рекой начал чуть рассеиваться — не от тепла, просто ветер прошёл понизу и растащил его по берегу. Теперь вода была видна: тёмная, почти чёрная, без движения. Март — береговой лёд ещё держался, серый и ноздреватый, но середина реки была уже открыта, и от неё тянуло той особенной мартовской сыростью, которая холоднее любого мороза.

Я думал о Полякове.

Не как об оперативном объекте — как о человеке, которого я знал заочно лучше, чем он знал сам себя. Дмитрий Фёдорович Поляков. Генерал-майор ГРУ. Разведчик, которого в другом времени, через девять лет, возьмут тихо — без леса, без тумана, без двух конкурирующих групп в кустах. Посадят, допросят, расстреляют. Он станет легендой в американских разведывательных мемуарах и безымянной строчкой в советских архивах.

Сейчас он был живым человеком, который каждую среду в шесть утра приходил в этот лес, чтобы проверить закладку.

Я не испытывал к нему ни ненависти, ни симпатии. Он был задачей. Активом, который нужно было правильно оформить и передать по цепочке. Весь вопрос был в том, получится ли провести эту сделку чисто — без выстрелов, без трупов, без скандала, который похоронит и нас, и Щелокова.

Негласное добро работало ровно до тех пор, пока всё шло тихо.

Пять пятьдесят восемь.

Я собрался. Почувствовал, как холод в рёбрах немного отступает — тело само переключалось в режим, когда адреналин работал лучше любого отопления.

Пять пятьдесят девять.

Шафиров перестал дышать. Я это заметил — не потому что слышал его дыхание, а потому что пар над его ртом исчез. Он задержал воздух и смотрел на тропу так, как смотрят на что-то, чего ждали почти десять лет.

Шесть ноль ноль.

Тропа была пустой.

Я ждал.

Шесть ноль одна. Пусто.

Что-то сжалось в районе диафрагмы — не страх, а то неприятное ощущение, когда хорошо выстроенная схема начинает давать первый сигнал о возможном сбое. Режим железный. Шафиров так говорил. Отставник так писал. Полтора года без единого пропуска.

И тут из тумана появилась фигура.

Он шёл от восточной тропы — не от главного входа, как я ожидал. Короткий, чуть ниже среднего роста. Тёмный спортивный костюм, шерстяная шапка надвинута на лоб. Шаг — тот самый, который я читал в описании отставника и который теперь видел вживую: широкий, с лёгким перекатом на внешней стороне стопы. Военная постановка, въевшаяся глубоко. Такую не теряют, даже когда намеренно изображают пенсионера на прогулке.

Поляков не изображал пенсионера.

Он шёл как человек, у которого есть маршрут, есть время и есть цель в конце маршрута. Никаких лишних движений. Взгляд — прямо, с регулярными дугами по сторонам: профессиональный осмотр без остановки. Он делал это не думая — как дышат.

Я лежал и не двигался.

Рядом Шафиров был похож на камень.

Поляков прошёл мимо скамейки у поворота — не взглянул. Правильно: скамейка была стандартным местом. Мимо старой ели с выступающими корнями — тоже мимо. Я мысленно отметил: он знал, что первые две точки — ложные. Либо он сам их выбрал как отвлечение, либо просто игнорировал всё очевидное.