Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Когда подошла его очередь, он разделся и вошёл, и жар ударил в лицо, и на секунду ему показалось, что он задохнётся. Потом привык. Сел на лавку, плеснул водой на камни, и пар зашипел и обнял его, и мышцы, которые месяц были стянуты, как канаты, начали расслабляться, медленно, неохотно, будто не верили, что можно.

Рядом сидел Васильев, мыл голову, яростно, обеими руками, как будто пытался отмыть не грязь, а что-то другое.

— Товарищ майор, — сказал он, не открывая глаз, потому что мыло текло по лицу. — Вы же обещали баню.

— Обещал, как видишь слово своё сдержал.

— Сдержали.

— Я всегда сдерживаю.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю. Что ещё обещаете?

— Немцев. Я и их обещал.

— Ну, без них было бы скучно.

Та же фраза, что на марше. Повторял, как заклинание. Демьянов не стал комментировать. Закрыл глаза, откинулся к стене. Горячий пар, запах дерева и мыла, плеск воды. Простые вещи. Он думал о том, как мало нужно человеку, чтобы почувствовать себя живым. Не победа, не награда. Баня. Горячая вода. Мыло, которое пахнет мылом, а не порохом.

После бани — кухня. Полевая, под навесом, котлы на треногах, повар в грязном фартуке, с черпаком размером с сапёрную лопатку. Каша перловая с мясом, настоящим мясом, не тушёнкой. Хлеб, чёрный, свежий, мягкий. Чай, горячий, сладкий. Демьянов ел медленно, заставляя себя не торопиться, видел, как Васильев рядом ел быстро, жадно, обжигаясь, и не стал одёргивать.

Сорокин не пошёл в баню с остальными. Ждал, пока все выйдут, и пошёл последним, один. Демьянов заметил, но не удивился. Сорокин всё делал один. Ел один, спал один, стрелял один. Может, так было легче. Может, когда у тебя шестьдесят с лишним подтверждённых, тебе нужно пространство где можно отрешиться от всего.

К вечеру Демьянов повёл батальон на позиции. Два километра от казарм, через пригород, мимо домов, из которых уже уехали жители, мимо пустых дворов, мимо школы с заколоченными окнами. Позиции располагались на западном берегу Днепра, в системе дотов, которые Карбышев достраивал до позавчера. Демьянов увидел доты и почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Облегчение, может быть. Или уверенность. Доты были настоящие: бетон, метр толщиной, перекрытия в два наката брёвен, амбразуры с толстыми заслонками, запасные выходы в ходы сообщения. Не ямы в земле, не канавы, которые они рыли на Березине.

— Мать честная, — сказал Сидорчук, заглянув внутрь дота. — Тут стены толще, чем у моего дома.

— Твой дом снарядами не обстреливают, — ответил Демьянов.

— Пока не обстреливают.

Они заняли три дота на участке в четыреста метров. Первый дот первая рота, второй вторая, третьей досталась огневая точка с двумя пулемётами и наблюдательный пункт. Между дотами траншеи полного профиля, с ходами сообщения, с блиндажами для укрытия. Минные поля перед позициями, установленные два дня назад. Противотанковые рвы, два ряда. Проволочные заграждения.

Демьянов обошёл позиции дважды. В первый раз быстро, общий вид. Во второй раз медленно, детально: проверял сектора обстрела, мёртвые зоны, запасные позиции. Нашёл три недоделки: одна амбразура смотрела в стену соседнего дота, перекрывая сектор; ход сообщения между вторым и третьим дотом не имел блиндажа для укрытия; минное поле перед левым флангом было обозначено только на карте, а на местности ни одного ориентира, и свои же могли наступить.

— Сидорчук. Амбразуру в первом доте расширить вправо, пятнадцать градусов.

— Это же бетон, товарищ майор. Как расширять?

— Кувалдой. Ты же Сидорчук, у тебя руки есть.

Сидорчук ушёл, ворча. Емельянов получил задачу по ходу сообщения. Минное поле Демьянов обозначил сам, вбив колышки с белыми тряпками, видимыми ночью. Работа заняла два часа, и когда закончил, было уже темно.

Он спустился в блиндаж, свой, командирский. Крошечный, два на три метра, с нарами, столом и телефоном. Стены бревенчатые, потолок низкий, пахло сырой землёй и свежим деревом. Дом. На ближайшее время это был дом. Сел, достал карту, разложил на столе. Посмотрел на свой участок: четыреста метров, три дота, двести шестьдесят шесть человек. Плюс пополнение, которое обещали завтра. Тридцать человек, необстрелянных, тридцать человек, которых нужно за три дня превратить в солдат. Или хотя бы в людей, которые не побегут при первом обстреле.

Телефон зазвонил. Демьянов снял трубку.

— Демьянов слушает.

— Товарищ майор, — голос Петренко, связиста. — Тут пришёл какой-то товарищ из полевой почты. Говорит, у него мешок корреспонденции для батальона.

— Пусть несёт.

Через пять минут в блиндаж протиснулся рядовой с брезентовым мешком. Невысокий, немолодой, с усталым лицом почтальона, который тащил этот мешок по фронтовым дорогам неизвестно сколько дней.

— Полевая почта, товарищ майор. Батальон Демьянова, верно?

— Верно. Давайте.

Почтальон высыпал на стол пачку писем, перетянутых резинкой. Треугольники, конверты, открытки. Много, штук пятьдесят. Часть была замусолена, помята, некоторые конверты надорваны. Письма шли за ними от самого Буга, от первого дня, и только теперь догнали.

— Раздайте по ротам, — сказал Демьянов Петренко.

Петренко забрал пачку. Демьянов остался один. На столе лежало одно письмо, которое Петренко оставил, — адресованное лично ему. Почерк Маши. Острый, мелкий, с характерной завитушкой на букве «Д», которую он узнал бы из тысячи. Он взял конверт. Подержал в руках, не открывая. Конверт был тёплым от его ладоней или это казалось. Штемпель: Саратов, двадцать девятое июня. Три недели назад. Маша написала это через неделю после начала войны. Из Саратова. Значит, она успела уехать из Минска.

Он открыл конверт.

'Ваня.

Пишу из Саратова. Не знаю, дойдёт ли, не знаю, где ты, не знаю, жив ли. Пишу, потому что не писать не могу, потому что если не напишу, то буду думать, что это значит что-то плохое, а я не хочу думать плохое.

Я уехала из Минска двадцатого июня. За два дня до войны. Пришёл приказ эвакуировать семьи комсостава. Собрала чемодан, один, маленький. Фотографии взяла, все, какие были. Документы. Твой свитер, тот, серый, помнишь? Больше ничего не поместилось.

Ехали двое суток. В вагоне тридцать человек, жёны и дети. В Саратове нас поселили в школе. Спим в классах, на матрасах. Кормят, не голодаем. Работаю на почте, сортирую письма, но здесь все работают, кто где, и никто не жалуется.

Ваня, я слышала по радио речь Молотова. Я знаю, что началась война. Я знаю, что ты на границе. Я не знаю, жив ли ты. Напиши мне, если можешь. Одно слово. «Жив.» Мне хватит. Я тебя люблю. Я буду ждать. Столько, сколько нужно. Хоть сто лет.

Твоя Маша.'

Демьянов прочитал. Потом прочитал ещё раз. Потом сложил письмо, убрал в нагрудный карман, рядом с фотографией, которую носил с первого дня. Письмо и фотография, рядом, у сердца.

Он достал из вещмешка блокнот и огрызок карандаша. Положил блокнот на стол, разгладил страницу. Написал:

'Маша.

Жив. Здоров. Мы в Смоленске. Батальон цел, люди целы и я цел.

Писать много не могу, не потому что нельзя, а потому что не умею писать красиво. Потом расскажу. Когда-нибудь. Когда увидимся.

Свитер не выбрасывай.

Люблю. Ваня.'

Короткое письмо. Он хотел написать длиннее, но не смог. Слова не складывались, потому что между «жив» и «люблю» лежал месяц, который не помещался в слова.

Он сложил листок треугольником, написал адрес. Саратов, школа номер такой-то. Маша Демьянова. Отдаст утром почтальону, если тот не уехал. Потом лёг на нары, не раздеваясь. Закрыл глаза. Блиндаж пах землёй и деревом, из-за стены доносился храп Петренко, где-то далеко, за рекой, погромыхивало. Не канонада, скорее гроза. Или канонада. На войне они звучат одинаково. Он заснул. Впервые за месяц заснул по-настоящему, глубоко, без снов, без тревоги, без руки на пистолете. Заснул, потому что стены дота были толщиной в метр, потому что минное поле лежало перед позицией, потому что Сорокин сидел на своём месте и не спал, потому что Маша была жива и ждала его в Саратове.