Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

— Простите, товарищ Поляков, — холодно ответил Василий Иванович. — Поистине, я вас не понимаю. Партия требует от нас проявлять инициативу, использовать местные резервы — хоть «Ленправду» вот почитайте, в каждом номере про это!..

Поляков вздохнул.

— Кто решил, какого типа установки нужны городу?

— Мы решили, — сказал я. — Потому что установка товарища Шорникова —

— Отставить товарища Шорникова. Следующий вопрос — кто решил, что производство дрожжей надо развивать на тех фабриках, где оно развивается?

— Мы решили, — повторил я. — Но, товарищ Поляков! На этих фабриках имелось оборудование —

— А решение приняли всё равно «вы». Не главк, не отдел исполкома, не говоря уж о нас — отделе пищевой промышленности!.. Вы, вы сами!.. Кто решил, что сейчас важнее торф, а не, скажем, ещё одна опытная установка и принялся убеждать всех в этом?.. Кто сумел убедить товарища Попкова подписать запрос о перенаправлении грузов пирита в наш город? Товарищи, это разве ваш уровень? Это уже вопросы, которые мы должны были поднимать перед Наркомпищепромом, перед Москвой!..

Вы же, товарищи… сами того не замечая, связали между собой заводы, институты, исполком, транспорт… Люди начинают сперва звонить вам, а уже потом — начальству. Директора договариваются друг с другом не через Главк, а через вас. Получается какая-то… — он раздражённо щёлкнул пальцами, подбирая слово, — какая-то собственная система, которая действует в городе, совершенно не оглядываясь на партийные и советские органы!.. Причём система, о которой обком узнаёт последним.

— Мы оглядывались, — твёрдо сказал я. — Исполком —

Поляков отмахнулся.

— Товарищ Попков прекрасный работник, но слишком уж погряз в текучке. День за днём пожары тушит — это тоже необходимо, конечно. Но порой за отдельными авралами уже не увидеть, что начинает меняться весь порядок управления городом. А вы, товарищи, вы, — перст его указал сперва на Шаркова, потом на меня, — вы уже перестали искать оборудование, специалистов, сырьё или даже топливо. Вы начали определять, что для города важнее. И система ваша работает, при этом непонятно даже, кто ею руководит!..

Я хотел возразить, но Поляков поднял ладонь.

— Не перебивайте. Я ведь не говорю, что вы сделали это нарочно, или, Боже упаси, со злым умыслом. Хуже — вы вообще не заметили, как это произошло. Посмотрите на армию. Война только началась, а государство сочло необходимым вернуть институт военных комиссаров. Почему? — да потому что нельзя оставлять принятие решений без партийного контроля. Потому что фронт должен жить единым замыслом, а не десятками самостоятельных. Потому что командир должен знать, что может командовать, принимать жёсткие, порой жестокие решения, и знать, что комиссар его поддержит и примет ответственность на себя.

Так вот, обком партии — это такой вот комиссар в Ленинграде. В прифронтовом городе. А у вас решения принимаются… не пойми кем.

Вот что тебя по-настоящему волнует, подумал я. Правильно Ленка сказала, умница — что в обкоме только сейчас поняли, что мы и впрямь без них обошлись.

— Да людьми же принимаются! — не выдержал я. — Грамотными, квалифицированными. Которые сутками с заводов не уходят!..

— Именно! — Поляков впервые повысил голос. — Людьми. Людьми, товарищ Шереметьев!.. Разными, пусть даже хорошими, умными, честными; но каждый отвечает только за свой участок работы. А за город весь — кто отвечать будет?

Он сделал ударение на последних словах.

— Понимаете, что это означает для меня? Не в смысле положения или должности, нет. Это означает, что, если завтра меня вызовут и спросят: «Константин Михайлович, а кто принимает решения по пищевой промышленности Ленинграда?» — а я не смогу честно ответить: «Отдел обкома партии».

И выходит, что сегодня дело получается у вас, завтра получится у кого-нибудь ещё. А послезавтра в городе окажется пять таких… кружков взаимного доверия. Каждый будет убеждён, что спасает Ленинград. Каждый будет принимать правильные, как ему кажется, решения. И очень скоро никто не сможет сказать, кто же всё-таки отвечает за весь город.

— А если единственный способ спасти город — действовать быстрее, чем успевает аппарат? — решительно спросил я. — Если мы видим, что надо сделать, но пробиваться к ответработнику обкома займёт невесть сколько времени?..

Поляков ответил не сразу; вздохнул, устало провёл ладонью по лицу.

— Вот с этим, товарищи, Василий Иванович, Александр Сергеевич… я и живу каждый день.

Он снял очки, медленно протёр их платком.

— Возьмём ваш дрожжевой завод… — он открыл папку, быстро перелистнул несколько страниц. — Нелепая история, правда? Вы чуть ли не в бочках дрожжи растить собрались, а тут целый завод простаивает. И вы, товарищи, уверены, что стоит только убедить нужного человека — и дело сдвинется?

— Именно так, — твёрдо сказал я. — Потому что есть завод с совершенно целым пока ещё оборудованием.

— Да, завод есть… — медленно проговорил Поляков. — Да только… Впрочем, приведу вам такой пример — для обороны города нужно срочно изготовить какие-нибудь изделия, неважно какие. Вот есть завод — судостроительный — который это может сделать. Есть кадры, есть станки, даже нужная сталь имеется. Вот она, уже лежит на складе — да только фондирована она под совершенно другие задания. И трогать её по существующему порядку нельзя. Вопрос надо решать, но, казалось бы, что проще? Снимет трубку мой товарищ, Иванов Всеволод Николаевич, зав промышленно-транспортным отделом — и дело в шляпе? Или, если не он, то первый секретарь обкома, Андрей Александрович Жданов? Или, если уж и не он, то нарком судостроительной промышленности, товарищ Носенко?..

Нет, Василий Иванович, нет, Александр Сергеевич. Не смогут они — потому что, как только речь заходит об изменении государственного плана, полномочия заканчиваются у всех и решение такое сегодня может принять только Государственный Комитет Обороны. И если потребуется изменить уже утверждённое распределение оборудования, материалов или судьбу целого предприятия — решение придёт за подписью товарища Сталина.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

— Теперь понимаете, почему я не обещал вам вернуть дрожжевой завод? Не потому, что не хочу, и не потому, что считаю вас неправыми. А потому, что обещать то, что не вправе решить — значит обманывать.

Мы все вновь замолчали.

Наконец Поляков вздохнул и придвинул к себе телефон.

— Значит, так. То, что можете сделать своими силами, — продолжайте делать. Останавливать вас я не стану.

Мы с Шарковым невольно переглянулись.

— Но будете теперь раз в три дня докладывать мне лично. Бумаги слать не надо, позвоните референту. Все вопросы, выходящие за пределы одного предприятия, проходят через отдел. Не потому, что я собираюсь учить вас дрожжи выращивать. А потому, что кто-то обязан отвечать за всю обстановку, за всё дело в целом.

Он снял трубку внутреннего телефона

— Соедините меня с товарищем Клеменчуком. Алексей Петрович? Да, Поляков беспокоит. Думаю, мы с вами несколько недооценили масштаб дрожжевого вопроса… Да. Именно товарищей Шереметьева и Шаркова. И именно вопроса. Да, предложения уже набрасываю. Что? Доложить вкратце? Хорошо, Алексей Петрович. Коллектив товарищей Шаркова и Шереметьева мы берём под плотный партийный контроль, дело стоящее. А дрожжевой завод — да-да, я докладывал — дрожжевой завод мы своими силами не вернём. Да, смысл имеет. Да, я уверен, товарищ заведующий отделом, — последняя фраза прозвучала очень строго и официально. — Да, я предлагаю готовить выход наверх, обращение в ГКО за подписью Андрея Александровича.

Он выслушал ответ, кивнул машинально.

— Да, всё верно. Понял, Алексей Петрович. Да, докладывать стану лично. Да, всего хорошего.

Поляков положил трубку на рычаг, взглянул на нас с Шарковым.

— А вот это, товарищи, и есть действительно партийная работа. Что ж, вопросы все улажены? Или ещё остались?

Шарков начал подниматься, качая головой и, похоже, уже собираясь протянуть руку.