И Клим не нашёл ничего, которое хотя бы отдалённо объясняло бы зрелость его сегодняшних решений.
Перед уходом Клим, сам не понимая зачем, задал ещё один вопрос.
— А песню про фрегат никто у вас не поёт?
Преподаватели переглянулись.
— Про какой ещё фрегат?
— Да вот про такой, который «давно уже на рейде»… — он продекламировал первые строки.
Один из мастеров пожал плечами.
— В первый раз слышу.
Другой усмехнулся:
— У нас больше «Три танкиста» распевают. Или «Катюшу». А про фрегат… нет. Не слыхали.
Клим поблагодарил и вышел, но уже на лестнице остановился — странно, очень странно, ведь Шереметьев тогда ответил сразу.
«От ребят слышал».
Значит, либо соврал, либо слышал не здесь.
Но зачем было говорить неправду о такой мелочи? Большая ложь обычно прикрывала большие секреты, мелкая же зачастую выдавала человека гораздо вернее.
Он ещё раз мысленно восстановил тот разговор — нет, Шереметьев тогда не замялся, не заколебался, не подбирал слова, ответил спокойно, словно и впрямь вспоминал.
«От ребят слышал»… От каких именно ребят? Не из техникума, в этом он уже не сомневался. Либо песню принёс кто-то со стороны, либо…
Либо написал её сам, а прикрылся другим именем. Тем более, что Кира говорит — и впрямь похоже на этого Когана. Жене в этом Клим доверял, Кира хорошо играла на гитаре, на фортепьяно и пела, знала и песни, и стихи.
В записной книжке появилась ещё одна короткая строка — «проверить происхождение песни». Не потому, что была важна сама по себе, а потому, что она не укладывалась.
В общем, теперь Клим был уверен — в техникуме Шереметьев получил нормальное, добротное образование; но именно среднее техническое, а не высшее.
Но не получил, и не мог получить, того опыта, который теперь проступал в каждом его слове и поступке.
Оставалось искать дальше. В институте, среди людей, знавших его уже не как студента, а как человека. Именно поэтому следующим человеком в его списке значилась секретарь комитета комсомола Елена Крылова.
Клим отложил карандаш и недовольно поморщился — этого он не любил, очень не любил.
За долгие годы службы он привык расспрашивать людей о работе, деньгах, знакомых, поездках, письмах, встречах. Всё это относилось к делу.
Но когда приходилось лезть в чужую личную жизнь, всегда чувствовал себя неловко.
Не потому, что стеснялся — если расследование требует, стесняться нечего — но потому, что считал это последним средством. Хороший следователь, считал он, раскроет дело и так. А вот если уж приходится выяснять, кто кого любил, кто кому изменял, кто кому улыбался и почему одна девушка с другой здороваться перестала, значит, все остальные средства уже исчерпаны.
Клим всегда старался до такого не доводить, наверное, ещё и потому, что сам был устроен просто.
В молодости, конечно, всё было как у людей — на танцы ходил, девушек домой провожал, целовался, бывало. Другое тоже случалось — все мы люди, ничто человеческое нам не чуждо; но и отказов хватало. Переживал, бывало, потом в себя приходил, снова знакомился.
А потом пятнадцать лет назад встретил Киру — и внутри словно щёлкнуло что-то. Остальные женщины перестали существовать, не потому, что стали хуже, просто место рядом с ним оказалось занято раз и навсегда.
С тех пор он так и не научился понимать людей, у которых всё происходило иначе, и, честно говоря, не стремился — это была их жизнь, не его.
И потому в чужие отношения он предпочитал не заглядывать, если только без этого нельзя было докопаться до истины.
И вот как раз именно сейчас было нельзя — потому что человек раскрывается не только в работе, иногда гораздо больше о нём говорит то, как он ведёт себя с женщиной, которую любит.
Или… которую не любит.
Клим вздохнул, вышел из кабинета (не забыв запереть дверь) и отправился разыскивать товарища Крылову.
Дойдя до крошечного кабинетика, где помещался комитет комсомола, Клим осторожно постучал и из-за двери тотчас же донеслось:
— Войдите!
Лена Крылова сидела за столом, окружённая телефонами, какими-то списками, карточками и листами исписанной бумаги. Одной рукой она что-то быстро записывала, другой держала раскрытый справочник.
Увидев Петельникова, она сразу поднялась.
— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант.
— Здравствуйте, товарищ Крылова.
Он закрыл за собой дверь.
Лена внимательно посмотрела ему в лицо — и вдруг разом побледнела.
— Что случилось?
Клим даже не успел ответить, как у неё уже вырвалось:
— С Сашей?.. Что он натворил, Клим Андреевич⁈
Вопрос прозвучал так быстро, так испуганно, что Петельников невольно поднял брови, не в силах скрыть удивление.
Лена не боялась за себя, не спрашивала «что вообще случилось», даже не «чем могу помочь?», а сразу — «что он натворил⁈»
— Почему вы решили, что речь именно о Шереметьеве?
Лена растерянно моргнула и опустила глаза.
— А… разве нет?
— О нём. Но почему вы так уверенны, что это окажется именно он?
Она беспомощно развела руками.
— Потому что… вы же ко мне не просто так пришли. И… Последнее время вокруг него всё время что-нибудь происходит. В обком вот вызвали…
Клим молча смотрел на неё — девушка явно ругала себя за несдержанность, щёки её порозовели, а пальцы она сцепила так крепко, что костяшки побелели.
И вдруг…
— Он… жив? — почти шёпотом спросила она.
— Жив, — поспешно ответил Клим — такая тревога читалась в этих двух коротких словах.
Лена на миг зажмурилась — совсем ненадолго, и впрямь на на одно мгновение, но этого оказалось достаточно, плечи её заметно опустились, она даже не пыталась скрыть облегчение.
Она искренне и очень сильно испугалась — не за себе, за Шереметьева.
— Тогда… — она глубоко вздохнула. — Тогда… ой, простите, что же вы стоите, Клим Андреевич… садитесь, пожалуйста…
Клим улыбнулся, сел напротив.
— Не волнуйтесь, товарищ Крылова. Товарищ Шереметьев жив-здоров и никакого преступления он не совершал.
— Правда? — совсем по-детски спросила Лена.
— Правда. Честное большевистское.
— Тогда… — она попыталась улыбнуться, получилось это плохо, — тогда я совсем ничего не понимаю.
— Это нормально, — кивнул Клим. — Я тоже пока не всё понимаю. Именно поэтому и пришёл к вам. Не потому, что я Александра Сергеевича в чём-то обвиняю, а потому что именно не понимаю.
Лена кивнула. Она ждала, пристально глядя на Петельникова, и от этого ему стало совсем нехорошо.
Клим помолчал, собираясь с мыслями; хотя вопросы ему предстояло задавать самые обыкновенные, и поэтому особенно неприятные.
Он никогда не понимал следователей, что с видимым удовольствием копались в чужих романах, изменах и семейных ссорах.
Да, случалось, что именно там и крылась разгадка, но радости в этом было не больше, чем во вскрытии трупа.
Необходимая работа, которую надо сделать, и только.
Он мысленно вздохнул.
«Ладно, Клим Андреевич. Сам ведь решил, что другого пути нет».
— Елена Павловна… вы ведь хорошо знаете Александра Сергеевича?
Она, кажется, удивилась простоте вопроса.
— Насколько вообще можно узнать человека за два месяца. Он же к нам после техникума пришёл, в самом конце мая.
Клим кивнул — да, именно так и было записано в личном деле.
— Каким он вам тогда показался?
Лена улыбнулась, на этот раз уже почти по-настоящему.
— Мальчишкой. Самым обыкновенным мальчишкой. Умный, сообразительный, старательный. Хороший. Но мальчишка. Футбол любил. Мяч с приятелями они гоняли. Ребята эти уже все на фронте…
Клим сделал ещё одну короткую пометку — футбол, приятели, все на фронте… А у Шереметьева бронь, на которую ему подал директор института — по представлению Шаркова.
Да, футбол… Ещё один штрих к тому самому мальчишке, которого он пытался себе представить по обрывкам чужих воспоминаний — живой, обыкновенный, девятнадцатилетний.
