Клим попытался представить этого нового Шереметьева стоящего на воротах или идущего в обводку — и ничего не получилось. Не вязалось это совершенно с тем человеком, которого Клим видел теперь.
Вот теперь наступал тот самый момент, которого он бы так хотел вообще избежать, и говорить а о том, что два совершенно чужих друг другу человека обычно не обсуждают.
— Простите меня, Елена Павловна… — он редко начинал вопрос с извинения, но сейчас иначе не получалось. — Сейчас мне придётся задать несколько вопросов… довольно личных.
Лена удивлённо посмотрела на него, а потом неожиданно улыбнулась, не весело, но понимающе.
— Это ведь тоже касается Саши?
— Да.
Она несколько секунд молчала.
— Спрашивайте, — сказала тихо. — Что бы там ни было… я отвечу.
Клим кивнул, на душе стало ещё тяжелее.
Он помолчал ещё секунду, словно всё ещё надеясь найти какой-нибудь другой путь, но другого пути не существовало.
— Скажите… Александр Сергеевич был в вас влюблён?
Лена не отвела взгляда, только едва заметно покраснела.
— Был, — ответила она просто. — По крайней мере… мне так казалось. Почти сразу начал за мной ухаживать. Неуклюже так… очень по-мальчишески, но настойчиво.
Она улыбнулась своим воспоминаниям.
— То цветок где-то раздобудет… Один-единственный, неизвестно, где сорванный. То возле кабинета ждёт, будто случайно мимо проходил.
— И в кино приглашал?
Лена тихонько засмеялась.
— Дважды.
— Вы отказали?
— Оба раза. Потому что… потому что… — она собралась с духом. — За мной ведь другой человек ухаживал… и ухаживает… — она вновь покраснела, пальцы нервно теребили платок. — Совсем другой человек…
Клим молча кивнул.
— Пётр Петрович Шорников?
— Да.
Она помолчала, потом торопливо добавила, словно оправдываясь:
— Я ведь тогда уже почти решила… ну… что, наверное… — она беспомощно улыбнулась, — не знаю даже, как правильно сказать. Если человек за тобой всерьёз ухаживает, если ты принимаешь его внимание… если сама понимаешь, что он тебе небезразличен…
Она покачала головой.
— А Саша мне всё равно нравился.
Последнее слово прозвучало неожиданно твёрдо.
— Да, Клим Андреевич… у нас, девушек, так бывает. Один нравится… и другой тоже, — она запнулась. — Но это ведь не значит…
Пальцы вновь принялись теребить платок.
— Не значит, что можно… сразу с обоими…
Она окончательно смутилась и договорила почти шёпотом:
— … гулять.
Несколько секунд в кабинете стояла тишина, потом Лена вдруг вскинула голову, словно боясь, что он поймёт её неправильно.
— Я вовсе не хотела Сашу обидеть. Наоборот. Мне казалось, что так честнее. Лучше сразу сказать человеку «нет», чем заставлять его надеяться, если сама уже почти решила…
Она осеклась, покачала головой.
— Я вот начала говорить… про цветок и прочее… Смешной он был тогда. Такой серьёзный, готовился, наверное, полдня, а потом подойдёт, покраснеет до ушей и выпалит всё одним духом, мол, Елена Павловна, может быть… если у вас будет время… не согласитесь ли вы сходить в кино?.. И стоит, как приговора ждёт.
— А вы?
— А я… я смеялась. Говорила «нет». Ну, про это я уже рассказала…
— А потом Александр Сергеевич заболел, — негромко подсказал Клим.
Улыбка исчезла с лица Лены.
— Да. Заболел, и заболел серьёзно. А, когда вернулся… совсем другой человек. Банально звучит, да?.. Я сама тоже сперва решила, что мне кажется. И только потом поняла — нет, не кажется.
Да. Опять та самая болезнь с незакрытым больничным листком.
— Что же изменилось, Елена Павловна?
Лена надолго задумалась.
— Знаете… если бы вы тогда меня спросили, я бы не ответила. Потому что ничего не изменилось… и изменилось всё.
— Простите, не понимаю, — развёл руками Клим.
— И я не понимала. Тот же человек. Лицо, руки, глаза, голос — всё. Улыбается точно так же. Но… — она беспомощно вздохнула, — мальчишка тот будто исчез. Вот тот самый, который заранее каждую фразу продумывал, краснел, волновался, пытался понравиться… Его-то и не стало.
— А кто же появился? — осторожно спросил Петельников.
Лена долго искала ответ.
— Человек, у которого… есть цель. Очень личная. Не как у нас всех — врага победить, то есть и она тоже, но не только. И цель это такова, что рядом с ней никто уже не важен. Есть только дело, и ничего больше. А так, Клим Андреевич, не бывает. Не нужны Саше стали ни одобрения наши, ни… ничего. Странно, да?
Клим ничего не сказал, сделав лишь ещё одну короткую пометку.
— И что было дальше?
Лена грустно улыбнулась.
— Дальше произошло то, чего я сама от себя никак не ожидала. Он… перестал обращать на меня внимание.
— Перестал разговаривать?
— Нет-нет, напротив. Разговаривали-то мы всё время, работать начали вместе, да так плотно!.. Он… — она потупилась, — он больше не приглашал меня никуда, будто вопрос этот для себя решил раз и навсегда. Точнее, даже не решил… а перестал решать. Он… он перестал смотреть на меня, как на девушку. Только как на… боевого товарища. И тогда…
Она снова покраснела.
— Приглашать пришлось уже мне.
Клим впервые за разговор позволил себе лёгкую улыбку.
— Значит, пришлось проявить инициативу?
— Пришлось, — буркнула Лена. — Подошла к нему после работы и сказала что-то вроде, мол, другой ты стал, Саша, пока болел. Сказала, что война у всех у нас, а так сильно изменился он один. Ну, в таком духе. А потом вдруг сама говорю: «Знаешь что? Пойдём в кино».
— Так и сказали?
— Так и сказала. Надолго запомню…
— И что же он ответил?
Лена опустила голову.
— Я думала, он обрадуется… смутится… или просияет… или даже за руку попытается меня взять… а он… он посмотрел на меня совершенно серьёзно и говорит: «Ты ж меня прибить грозилась!». Это я тоже очень хорошо запомнила.
— А вы?
— А я… — Она закрыла лицо ладонью. — Господи, до сих пор стыдно… Пришлось признаться — что раньше он ужасно скучный был, когда ко мне подкатывался, а теперь мне самой интересно. Представляете⁈
Клим представлял. Это ведь было почти признание в любви; а Шереметьев или не понял, или…
Или ему и впрямь было всё равно.
— Мы в кино пошли, — тихо продолжала Лена. — Потом в буфете сидели, мороженое ели; он меня домой провожать пошёл. И вот тогда-то я и поняла, что рядом со мной человек идёт — а я его под руку держу, сама взяла! — которого я совсем не знаю. Уже не тот мальчишка, который ещё недавно ждал меня возле лаборатории с одним-единственным цветком, совсем-совсем другой.
Она крепко стиснула платок.
— А возле подъезда моего… мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он меня поцеловал, — произнесла она едва слышно. — И, наверное… наверное, ещё секунда — и я бы сама его целовать начала. Но в тот же момент я и про Петю вспомнила, про то, что сама себе уже всё решила, про то, что нельзя так, — Лена вздохнула, покачала головой. — Испугалась… и убежала.
— А он? — осторожно спросил Клим.
— А он… — Лена грустно улыбнулась. — Мне так хотелось, чтобы он следом бы бросился, меня остановить… А он даже не попытался. Вот тогда-то я и поняла окончательно — тот мальчишка, что когда-то так старался мне понравиться… Его больше нет.
Она опустила глаза, сидела, терзая несчастный платочек. Клим понимал, что надо извиниться, встать и уйти, но дело требовалось довести до конца.
— А потом?
Лена тихо вздохнула.
— Потом началась совсем другая жизнь; как я сказала, мы с Сашей работали теперь бок о бок и плечо к плечу, с утра до ночи. Установки, автоклавы, дрожжи, штаммы, исполком, заводы… Говорили всё время, спорили, ругались порой даже… но…
Она невесело улыбнулась.
— Только всё это было уже не про нас. И однажды я поймала себя на том… что ревную его к каждой юбке. Ко всем. К любой лаборанточке смазливой. К любой девчонке, что на него хотя бы взгляд бросит.
— А они стали бросать, Елена Павловна? — осторожно спросил Клим.
