Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

Лена аж вскинулась.

— Стали бросать? Да они на него вешаться стали! До этого — будто и вовсе не замечали. Ходил себе человек, работал… А тут… как с цепи сорвались! Словно всем сразу стало ясно, что хороший жених вырос.

Она прикусила губу.

— Господи… что за вздор я несу…

— Это не вздор, Елена Павловна, — негромко сказал Клим. — Скажите, а Александр… он на этот… интерес женский… как отвечал?

— Да никак он на него не отвечал, — вздохнула Лена. — В том-то и дело. Вежлив был, спокоен. Разговаривал, как с товарищами по работе…

Она фыркнула, вспомнив что-то.

— А потом одна девушка из райкома тут повадилась, вроде б по делу; а сама к Саше так и льнула. И уж так перед ним… — Лена приостановилась, подбирая приличное слово, не нашла и докончила, — ну, прямо из юбки выпрыгивала.

Клим не удержался от улыбки.

— И что же вы?

— А я… я рассвирепела. И подумала, вот честное слово, надо б эту фифу… по деревенски, за косы да в крапиву. — Она посмотрела на Клима и неожиданно закончила совсем серьёзно, — Вот тогда я и поняла окончательно, что не я одна заметила, как он изменился, его вообще все стали видеть иначе.

Вот оно. Подозрения Клима Петельникова не были подозрениями только Клима Петельникова.

— Благодарю вас, Елена Павловна, вы мне очень помогли. Не сомневайтесь, абсолютно всё, что вы мне рассказали, останется строго между нами.

Лена тоже поднялась.

— Клим Андреевич… простите… но я должна спросить. Если Сашу ни в чём не подозревают и не винят… Зачем всё это было? Люди вашей профессии не ведут таких разговоров… просто так.

Клим мог бы отговориться какой-нибудь официальной формулой, навроде «прошу прощения, раскрыть всего не в моих полномочиях», но вместо этого ответил честно:

— Потому что мне нужно было понять, с кем я имею дело — с человеком, который изменился… или с человеком, который появился неведомо откуда.

Глава 13

Мне очень хотелось бы сказать, что, дескать, после похода в обком всё изменилось, как по волшебству.

Нет, не изменилось.

Нам по-прежнему требовалось всё доставать, выбивать, «снимать фондирование» и так далее. Карт-бланш нам никто не выдал, потому что почти все заводы Ленинграда оперативно перестраивались на выпуск военной продукции.

Одновременно приходилось поддерживать культуру дрожжей на многих площадках, где зачастую не имелось даже самой примитивной бактериологической лаборатории; а где они имелись — на пивзаводах, например — там сотрудников частью мобилизовали, частью перевели на другие производства, где требовались рабочие руки.

А дрожжи, конечно, растут «на любой табуретке», как говаривали у нас на кафедре в Политехе, но тоже капризничали.

Стоило чуть запоздать со стерилизацией — и вместо белой дрожжевой культуры в чане начинала хозяйничать какая-нибудь молочнокислая дрянь или плесень.

Дашь мало воздуха — и культура словно меняла профессию. Вместо того чтобы плодиться, дрожжи принимались делать то, что умели за миллионы лет до появления гидролизной промышленности, именно превращать сахар в спирт и углекислый газ. Для винодела — счастье, для нас — почти катастрофа. А если воздуха гнать слишком много — пена лезет через край, унося половину дрожжевого «урожая».

Чуть ошибёшься с кислотностью после гидролиза — дрожжи недовольно морщатся, словно интеллигенту подсунули плохо заваренный чай. Перегреешь культуру на несколько градусов — скорость роста падает. Недогреешь — тоже падает.

Даже хороший штамм сам по себе ничего не гарантировал. Его требовалось постоянно пересевать, следить за чистотой культуры, вовремя замечать посторонние колонии. Иначе через несколько поколений вместо отборной Torula получалась неизвестно какая сборная команда из дрожжей, бактерий и случайной плесени.

Хуже всего приходилось на новых площадках. В лаборатории института всё это выглядело привычной рутиной; а попробуй объясни мастеру ликеро-водочного завода или кондитерской фабрики, почему нельзя открыть крышку чана «буквально на минутку», почему нельзя доливать гидролизат ведром, почему ватный фильтр на воздухозаборнике — не прихоть учёного, а столь же важная часть установки, как насос или сепаратор.

С сепараторами, кстати, получалось хуже всего. Запасы их стремительно иссякали; мы пытались приспособить куда более примитивные с молокозаводов, но они очень быстро забивались, их приходилось разбирать и чистить вручную.

Шарков мрачнел; по своим связям он попытался договориться с Металлическим заводом, с Кировским; но там делали танки, лили корпуса мин со снарядами и от нас только отмахнулись.

— Ничего, — говорил очередной директор. — После победы сделаем вам хоть десять, хоть сто. А сейчас, сами понимаете…

И Василий Иванович клал трубку, разочарованно качая головой.

— Ничего не поделаешь, придётся по-дедовски, фильтр-прессами. Как при царе Горохе. Так что о новых сепараторах, Александр Сергеевич, придётся забыть.

Я промолчал.

Кирилл Сергеевич говорил, что займётся Пермью, но с тех пор прошло совсем мало времени; а ведь это не кулёк конфет купить. С той же Пермью снестись надо, а как это сделать? Электронную почту тут пока что не изобрели. По телефону?.. Но разве такие вещи по телефону вообще обсуждаются? Я-то прекрасно помнил присловье моей юности — мол, «не телефонный это разговор»?

Но и ждать мы тоже не могли.

Каждая новая установка, которую удавалось запустить, через несколько дней упиралась в тот же самый тупик. Дрожжи росли, их нужно было отделять от культуральной жидкости, а отделять становилось нечем.

Инну я этим беспокоить решительно не хотел. Кирилла Сергеевича она откровенно боялась, и я понимал почему — он явно принадлежал к той породе людей, для которых каждый человек — прежде всего возможность решить ту или иную задачу. Не в дурном смысле; просто именно так они видят мир. Они не спрашивают, удобно ли человеку — а способен ли он сделать необходимое.

Значит, идти придётся самому.

В артели меня уже знали; вахтёр лишь кивнул и махнул рукой:

— К Кириллу Сергеевичу? Проходите.

Кабинет оказался открыт настежь, но Кирилла Сергеевича не было, а за столом сидела незнакомая девушка с кипой накладных.

— Кирилла Сергеевича нет?

— На складе.

— А когда будет?

Девушка пожала плечами.

— Если повезёт — через час. Если не повезёт — вечером.

Я уже собрался уходить, когда она вдруг спросила:

— А вы из института?

— Да.

— Тогда, может, на второй склад загляните. Он сегодня собирался туда.

Второй склад тоже оказался пуст. Зато грузчик, узнав, кого я ищу, даже не задумался:

— Да он только что на машине в контору уехал. Минут десять назад.

Похоже, если уж Кирилл Сергеевич не хотел, чтобы его нашли, искать его можно было до вечера, даже отправив «мотоциклеты с пулемётами», как иронично писал Булгаков.

Вернувшись в контору и вновь не обнаружив Кирилла Сергеевича на месте, я уже почти совсем собирался уходить, когда во двор плавно вкатила знакомая полуторка. Из кабины первым выбрался водитель, а потом, придерживая под мышкой неизменную потёртую папку, спрыгнул Кирилл Сергеевич.

Увидев меня, он ничуть не удивился.

— Добрый день, Александр Сергеевич. — Он взглянул на часы. — Судя по всему, дело срочное. Пойдёмте.

В артельной конторе уже никого не осталось. Кирилл Сергеевич провёл меня в свой немудрёный «кабинет»-выгородку, прикрыл дверь и внимательно посмотрел на меня.

— Вижу, Александр Сергеевич, вы меня сегодня по всемй Петроградской стороне искали, значит, вопрос действительно срочный.

— Срочный, — сказал я. — Со всё теми же сепараторами…

Я коротко рассказал о наших трудностях с оборудованием, затем спросил о дрожжевом заводе.

Он слушал, не перебивая.

— Что касается завода, — наконец сказал Кирилл Сергеевич, — то здесь, боюсь, порадовать вас пока нечем. Вы были правы — имущество находится под охраной, разбазаривание запрещено. Формально решить вопрос может только Государственный Комитет Обороны. Условия резко ужесточились, что и понятно — война.